Майя Шварцман. СТИХИ

Майя Шварцман

Майя Шварцман – музыкант, поэт. Родилась в Екатеринбурге, закончила Уральскую Государственную консерваторию — скрипачка. Живёт в Бельгии, играет в ряде оркестров. Печаталась в журналах «Интерпоэзия», «Крещатик». В 2011 году в Бельгии вышла книга стихов «За окраиной слов».

*   *   *

Пронизан воздух словно осами
зудением реклам бессонных
и трескотнёй,
надорван вскриками клаксонов,
звонков мобильных дробной россыпью,
зудящею над мостовой.

За лязгом городского хаоса,
за грохотом почти не слышно,
как в глубине,
в саду оркестр играет Штрауса,
впряжённый в звуковое дышло
с обыденностью наравне.

И что-то из-под спуда памяти
зовёт зажмуриться и вычесть
железный грай
из слуха, заглушить динамики
гудков, и, словно от кавычек,
от шума «Голубой Дунай»

освободить. Пусть звучным паводком
восстанет, выходя из русла
глухих яруг,
чтоб получилось в приснопамятном
году, средь нежности и грусти
случайно очутиться вдруг.

Там, где по солнечным залысинам
аллей летает вальсом ветер,
и шорох шин
бесследно тонет в плеске лиственном,
и шелестит лишь зелень веток
и женских платьев крепдешин,

где не звонки звенят, а обручи,
что гонят дети вдоль дорожек,
поглощены
игрой; пестрят лубки всеобуча,
и в моде галстуки в горошек,
и не было ещё войны.

*   *   *

Дело прошлое, смолоду время текло разбитней
и бездумней, и мы, нападая, хитря, партизаня,
в самом деле считали, что жизненность наших идей
перевесит случайные смерти. С былыми друзьями
отработали честно, тогда ещё «в стане врага»,
говорилось в газетах. В программе: победа, трофеи,
милость к падшим – для вида, банкет, вот и вся недолга.
В закулисье столбили участки, делили портфели.
Опротивело всё: торжества, надувание щёк,
незаметный раскрой вертикалей по новым отвесам
да примерки величья, которое каждый берёг
для себя… Я сказал: покурить, и ушёл себе лесом.
Маргиналом, бомжом, нелегалом, где я только ни
побывал, в казино и притонах, борделях, пещерах,
не сгорел, не подох, ускользал из любой западни,
от ножей собутыльников и соглядатаев серых.
Клофелин меня в пойле не брал у влиятельных баб,
выплывал из штормов и тайфунов на щепочке склизкой.
Десять лет я себе отхватил, заменивших этап
с пораженьем в правах, понимай, на отчизне с пропиской.
Пусть объявленный в розыск, вот так бы и жил налегке,
да попался какой-то девчонке, гуляющей с бонной.
Опознали, пока я в отключке лежал на песке.
Приложили слегка батогом по башке просветлённой
и доставили быстро на родину. Между рябин
и берёз, будь неладны они, по шоссе колеистым
провезли – насмотрелся: деревни спились, до руин
обветшали дворцы, но по-прежнему любы туристам.
Диссидент, перебежчик, бунтарь, нарушитель границ –
всю обойму задвинули разом, наставив дреколья.
Обломали и зубы, и когти допросами блиц
и врастяжку, но так и не поняли, что приобрёл я.
Нефть, валюту, недвижимость, редкоземельный металл,
что успел схоронить, побросал в тайники или в волны,
что за выгоду скрыл… Я держался как мог и устал
повторять: возвратился, пространством и временем полный.

Соната № 2, b-moll, op.35, Lento

Не то мишень, не то витки орбит
видны на свежем пне. Когда-то клёном
он был, а ныне лес над ним стоит,
оцепенев в молчаньи похоронном.
На древесине ровные круги
сужаются к темнеющему центру,
как к омуту, и с завитком дуги
вливаются в смолистую плаценту.
Там спит воспоминание о ростке,
о сладостном младенчестве растенья:
пыльце, тычинке, клейком молочке
и зелени двудольного мышленья.
Сны отрочества. Набуханье жил,
томление корней в постылой почве,
выпрастыванье листьев, словно крыл,
цветочный взрыв в доселе спящей почке.
Круги всё шире – прутья наголо,
мятежный рост под тесною корою,
и нежное пернатое тепло
прижавшегося к ветке козодоя!..
Но по краям – расплывчатая мель
бороздок, словно немощные стансы
о старости с наростами омел,
о горечи осеннего пасьянса.
По замкнутой округлой колее
вращаются царапины скупые.
Жизнь дерева на спиленном стволе
видна в посмертной дактилоскопии. –
Подставь шершавый деревянный срез
под хвойную иглу, и пусть с шипеньем
закружится пластинка, чтоб воскрес
дух дерева, оплаканный Шопеном.

ТОЧКА-ТОЧКА-ЗАПЯТАЯ

Мать сердилась: сто раз говорила! чтó лезешь опять
в грязной обуви! и обнимала с ворчаньем, оттаяв,
отрывала лепёшки кусок или край каравая,
но, шлепка поддавая, вздыхала: устала стирать.

Как давно её нет. Ведь всего-то ушла за водой.
Без неё автоматы и взрывы, и тьма бородатых,
убивающих точно таких же, в пятнистых бушлатах,
и разбитый платан, и пропавшее слово «домой».

У него потерялась машинка. Держал в кулаке,
вместе с прочими прячась в подвале, пока не нашли их.
Видно, там уронил, или просто пропала в клубке
копошащихся тел, измождённых, замызганных, вшивых.

Их не сразу услышали, долго вскрывали подвал,
выводили наружу, считали, делили на группы,
и какой-то солдат всё ладонью ему закрывал
пол-лица, чтоб не видел на улице страшные трупы.

Их кормили и мыли. Детей вызывали попарно,
перед ними садились на корточки и по щеке
торопливо трепали – по-дружески, накоротке,
повторяя слова «представитель» и «гуманитарный».

В грузовик залезая, он мучился, что не сумел
объяснить: ведь ему уходить не велели из дома.
В ожиданьи отправки им дали на аэродроме
в разноцветных пакетах печенье, игрушки и мел.

…Черноглазый ребёнок берёт из коробки мелок,
выбирает участок почище, встаёт на колени.
Он рисует кружок головы, без штриховки и тени,
и обводит её треугольником – это платок.

Он выводит большую трапецию – это халат
или платье, не вспомнить. Две белые палочки: руки.
Два цветочка ладоней. В раздумье склоняется над
пустотою лица, вспоминая в отчаянной муке.

Он рисует глаза и улыбку. Глядит изумлённо,
узнавая, и тихо ложится на сумрачный пол
к нарисованной матери, скорчившись, в самое лоно,
прежде сбросив ботинки, чтобы ей не испачкать подол.

 

В закладки: постоянная ссылка.

One Comment

  1. Мне очень понравились стихи — прочитав их, я не думаю что их нужно сравнивать с работами известными всем, я просто отдыхала, читая их и думала о своей жизни.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *