Муза на украинском фронте

Херсонский Борис. MISSA IN TEMPORE BELLI / Месса во время войны. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2014. — 96.

Поэзия у нас давно уже не претендует быть горячими пирожками, а эта книжка — претендует. Украинская война еще идет, а поэт-одессит уже служит по ней католическую мессу на русском языке. Налетайте, пока горячее, остынет — будет невкусно.

Херсонский — рыхлый многословный поэт, чья привлекательность держится не на остроумии или уме, не на точности детали или проработанной сюжетике, но, скорее, на наблюдательности и моторике разговорных интонаций. Война придала этой поэтике большой сюжет и эмоциональный импульс: голос поэта на отдельных отрезках зазвенел. Однако, как только он звенеть прекращает, эти стихи падают так низко, как стихи Бориса Херсонского, пожалуй, еще не падали.

Большой сюжет отлит в форму мессы, она разделена на шесть частей, озаглавленных в соответствии, соответствующие традиционно присутствующим в католическом богослужении песнопениям: Kyrie, Gloria, Credo, Sanctus, Benedictus, Agnus. Первая часть обыгрывает тему обращения к Господу к традиционной просьбой о прощении. «В массовое движение / вступаешь, как в воды Крещения. // Но — входишь одним, выходишь другим: / замаранным ложью, безумным, нагим <…> Человек, нет тебе прощения…» (с. 7). На деле этот мотив перевернут — в христианском мире Херсонского греховна только власть. Потому и небывалая для этого поэта жесткость в некотором смысле праведна.

Жить. Не сверять часов и календарных дат.

Холодный взгляд судьбы становится стальным.

Нисходит благодать на нищих и солдат.

Никто не возвестит, что делать остальным.

Брать в руки автомат или вовсе обнищать?

На паперти сидеть или идти в строю?

Мы учимся грешить. Бог учится прощать.

Правитель говорит, что мы живем в раю. (с.17)

Небывалая романтика революции, причем очень конкретной революции: «На черной площади жечь черные автопокрышки. / Глотать черный дым — до одышки или отрыжки. / Но жить под ярмом — ни за какие коврижки» (с.8). Проблема этой поэтики в том, что развивать ее, добиваться универсализации образа, можно либо повышая накал до предела, либо интеллектуальной и культурной мощью. Вот вторая строфа стихотворения, которое я начал цитировать.

Сейчас мы это видим, но куда мы раньше глядели?

А раньше мы не глядели, все думали — обойдется,

даже кошка на доброе слово ведется,

трется о ногу тирана, выгибает спину,

мурлычет себе под нос: Боже, храни Украину!

А он бы хранил, ничто не трудно для Бога,

да жаль, что Бог — один, а мы ему — не подмога.

Самое лучшее, что есть в строфе, это кошка. Первые две строки банальны, газетны, плоски, ритмически неудобоваримы. Последние две глуповаты. Как прикажете понимать сожаление, что «Бог — один»? «Подмога», кажется, — и вовсе случайное здесь слово. Херсонский почувствовал импульс новой поэтики. Она ощутима, но как на этом языке писать хорошие стихи, он не успел разобраться.

Ну а часть, посвященная прощению, заканчивается стихотворением о «полуострове», который «хорошо для захвата», «влечет полоумных» и «похож на кукиш». Чего было сюда Бога впутывать? Не хватало только вновь пустить его «с белым венчиком из роз» впереди революционеров. «Христос терпел и нам велел, вернее — просил, / а мы отвечаем — Боже, терпеть уже нету сил. // Что делает солнце за серой сплошной пеленой? / Что делают воры с этой несчастной страной?» (с.56).

Есть хорошие куски и даже стихи. Как ни странно, она хороша, когда автор оказывается честен в своем гневе, гражданском пафосе и четком понимании, кто тут враги. «Империи», в которой якобы «думают, что Христос крестился в Москве-реке / в крестообразной проруби, с трехцветным флагом в руке» в книжке достается почти на каждом развороте, но так на то ж и инвективы, чтобы жечь. От этого жанра великодушия, мудрой позиции над схваткой ждать не приходится. Правда, Бродский, которым тут пахнет отовсюду, такое не публиковал.

Есть мощные строфы.

зачистят площадь замоют пятно на странице

новейшей истории им легко притвориться

что колокола звонили и дымило кадило

а больше у нас никогда ничего не происходило (с.84).

Оставшиеся две строфы этого стихотворения надо было просто отрезать. Хорошо получается, когда не просто репортерские заметки, завершенные обрывочными мыслишками, а когда поэт занимается своим делом — строит художественный образ.

Хочешь власти? Тогда — до самого края иди.

Как Пушкин писал, — вином и злобою упоен,

иди, не думай, что ждет тебя впереди,

до самого края иди, до самой реки времен.

Дойдешь до самого края — увидишь, друг:

рыба власти в реке времен — хоть руками ее лови.

Поймаешь. Но не удержишь — выскользнет власть из рук.

Поглядишь на ладони свои, а они — в крови. (с.86)

Вот такую рыбешку можно выловить в этой мутной книжке. По таким стихам интересно представлять, какой эта книга могла бы быть, чтобы быть хорошей. Приведу пример и подлиннее, но опять же — целиком:

В иезуитской коллегии научился скакать на коне

по разделенной на части нищей, несчастной стране,

размахивать саблей, вести войска за собой —

то вправо, то влево, лишь бы на смертный бой,

то за ляхов, то против ляхов, за короля, за царя,

за султана, за хана, за великого визиря,

лишь бы в седле удержаться, лишь бы башка цела,

лишь бы лежали у ног убитых врагов тела,

он знал по-московски, по-киевски, по-татарски, сумел сберечь

под слоем латыни и польского церковно-славянскую речь,

Бог дал ему саблю, двух сынов и коня,

где он появлялся — там начиналась резня:

то турок разрублен на части, то лях сидит на колу,

то жид с перерезанным горлом корчится на полу,

то все местечко пылает с обитателями заодно,

то с камнем не тонкой шее татарин идет на дно.

А вот и сам к небесам, отгулялся, спокойно спи!

Так нет же, вырыли, за ноги волокут по степи. (с.46)

Такие стихи — исключение, книга написана иначе. Думается, творческой ошибкой стало помещение часто сиюминутных политических стихов в контекст сверхмасштабного сюжета и двухтысячелетнюю структуру мессы — все это масштабное, пропитанное духом традиции обрамление требует совершенно другого уровня культурной основательности, проработки, жанрового разнообразия.

Но возможно, месса просто нужна именно сейчас — какая есть. Эта энергия свершающейся прямо сейчас истории в книге, безусловно, присутствует. Финальный аккорд мессы безрадостен:

Агнец Божий, ягненок, положенный на алтарь,

настало военное время. От земли поднимается гарь.

Дай нам мир, мы сыты вечным огнем.

Мы снова войну начнем. (с. 91)

 Трудно понять, как две последние строки могут существовать в одной голове, но в контексте всей книги эта парадоксальность даже символична.

                                                          Владимир Козлов

 

 

 

В закладки: постоянная ссылка.

One Comment

  1. Наталья Кисель

    Поздравляю, Владимир! Статья замечательная, сейчас же захотелось взять в руки книгу Херсонского и читать не отрываясь. Спасибо.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *