Лучшие стихотворения 2014 года по версии Александра Переверзина

Ближе к «гамбургскому» счету

Мы в редакции подумали, что необходимо положить начало традиции выбирать лучшие тексты ушедшего года. Мысль, безусловно, лежит на поверхности, накоплен уже и некоторый опыт — издательство «ОГИ» уже три года подряд выпускает томики «лучших стихов» за отчетный период. После недавней заметки Артема Скворцова («Арион», №3) проступил небанальный социологический смысл этой работы — поле поэзии, считай, расчерчено. Но хотелось бы сделать и следующий шаг. Целая книга лучших стихов — это все-таки слишком много. Это не тот список, который имеет шанс врезаться в память. А вот если сузить круг и не претендовать на объективные оценки, то мы получим как минимум интересную пищу для размышления. Десятка лучших — хотя и за год — это уже ближе к «гамбургскому» счету.
Важная часть проекта — люди, формирующие десятки. Нам интересны авторские взгляды людей, в чьем вкусе сомневаться не приходится. В то же время то, что они отбирают, — их собственный авторский взгляд. Мы договорились учитывать только тексты, впервые опубликованные в минувшем году.  В качестве составителя первой десятки лучших текстов ушедшего года рубрику открывает поэт и издатель Александр Переверзин.

 

ПереверзинАлександр Переверзин — 1974 г.р., поэт, главный редактор издательства «Воймега». Родился в городе Рошаль Московской области. Окончил ВГИК им. С. А. Герасимова (сценарная мастерская А. Бородянского), учился в Литературном институте им. А. М. Горького. Постоянный автор журналов «Арион» и «Новый мир». Участник творческого объединения «Алконость». Автор книги стихов «Документальное кино» (М., 2009), лауреат премии «Московский счет» и международной Волошинской премии (2010). «Воймега» — одно из самых заметных российских издательств, выпускающих современную поэзию. Фото — Р.Соболевой.

 

 

Михаил Айзеберг

* * *

Вот и к новому поколению
жижа чёрная, плесень плёночная
приближается, чавкая,
отпечатками пачкая;
заморачивая,
подбирается, вкрадчивая,
всё по-своему переиначивая,

на кащееву цепь наворачивая

(«Знамя»,  2014, №4)

Сергей Гандлевский

* * *

Вчера мне снился скучный коридор,
где ходим мы с отцом туда-обратно.
И я несу какой-то вздор,
а он молчит, в свой драп одет квадратный.

Вдруг девица-краса из прежних дней —
вся вечная разлука и могила —
и вот я норовлю украдкой к ней
прижаться, чтобы отпустило.

Когда отец из тёмного угла —
о прописной психоанализ! —
проговорил, что мама умерла —
и спешно мы засобирались.

Но вспомнил я сквозь тусклое кино
с каким-то непристойным облегченьем,
что все они мертвы давным-давно,
и справился с сердцебиеньем.

Лишь мне до срока с этой стороны
в избытке мертвенной печали
наведываться мимоходом в сны,
куда они навек откочевали.

(«Знамя», 2014, №1)

Ирина Евса

Муравей

Муравьи, солдаты военной части,
обживая солнца слепой лоскут,
разбирают бронзовку на запчасти,
на себе старательно волокут.

Спозаранку черные ходят строем,
оттесняют рыжих (дави орду!),
раздают награды своим героям
и совокупляются на ходу.

Но гнушаясь грудой сухих отбросов,
никому не мылясь намять бока,
в холодке сидит муравей-философ
под колючим деревом будяка.

И когда избранник щедрот монарших,
протоптав тропинку к его плато,
вопрошает грозно: «А ты — за наших?» —
Он таращит зенки: «А наши — кто?»

Проводник наитий, ловец понятий,
он в дрожащем воздухе чует гром:
это Некто слез, наконец, с полатей
и в сенях грохочет пустым ведром.

…Гарнизонный вождь нумерует роты.
И снуют по саду туда-сюда
то стрекоз громоздкие вертолеты,
то мохнатых гусениц поезда.

Плавунцы швартуются. «Майна! «Вира!»
…Но, захлопнув Библию и Коран,
запыленный шланг Устроитель мира
второпях цепляет на медный кран.

И вот-вот потоп — наплывая с грядок
валунами слизней, стадами тли —
перемелет всех, наведя порядок
на отдельно взятом клочке земли.

(«Новый Берег», 2014, №46)

Ирина Ермакова

Сумерки

Вот и… выход в небо…
И.Бунин «Венеция», 1913

Не была лет сто я в Коктебеле
Из маршрутки выйдешь — всё на месте
От морского воздуха пьянеешь
Справа профиль, слева мыс, — все так же
Выгибают черепок залива
Легкий блеск дрожит у горизонта
Надо всем кружит штурвалом солнце
Сентября тринадцатого года
И колотится у горла сердце

Но — остановиться-оглядеться

Головой тряхнешь — и все другое
Очертанья, запахи, наречья
И погода, и страна другая
Мир другой. А ты чего хотела?
Я хотела кофе чашку или
Рюмку коньяку. Тепла немного
Золотую радость узнаванья

Барышни в купальниках и пестрых
Густо радостных татуировках
А джигиты в бабочках и белых
Фартуках бегут, а попугаи
Вслед на чистом суржике смеются
И траву прохожим предлагают

Тропка асфальтированной змейкой
Меж лотков-ларьков-столов-палаток
Все гудит-орет-торгует-кличет
Варварская музыка клокочет
Чайка барражирует с сосиской
В клюве перекошенном лиловой
Мир иной
Но горы, бухты, камни

Сумерки сгущаются, спускаясь

Мелкий дождь горит под фонарями
Крики, смех, глухие фотовспышки
Бродят бородатые поэты
Тот рычит, ведя с собой беседу
Тот мутузит и трясет коллегу
Слышно — за украденную строчку
И катается по гальке эхо

На веранде господин нездешний
В белой паре, в довоенной шляпе
Подливающий в бокал столетний
Девочке, по виду итальянке
Драгоценное вино, бормочет

Тот, кто молод,
Знает, что он любит. Мы ж не знаем —
Целый мир мы любим…
Молодость груба, жадна, ревнива,
Молодость не знает счастья — видеть
Слезы на ресницах Дездемоны,
Любящей другого…
Вот и светлый
Выход в небо

Господин, на Бунина похожий
Приподнялся над плетеным креслом
И завис, качаясь, и растаял
В воздухе уже преображенном

Вот он, воздух сольный, дымный, винный
Не татарский и не караимский
И не русский и не украинский
Колыбельный воздух коктебельный
Что разносчик фокусов прозрачных
Шариков светящихся на нитке
Или плоских камешков летящих
По волне упругими скачками
На хорей похожий пятистопный

Так дыши. Сиди себе на пляже
И смотрись в невидимое море
В черную взволнованную воду
Набегающую неизменно
Так же, как сто лет назад и так же
Как через сто лет сидеть тут будешь
В той же красной майке, мокрых кедах

Что нам до того, что нас на свете
Нет давным-давно — да вот, он, воздух
Блеск ночной, невидимые горы
Мерный гул, распахнутая воля
Значит, мы сидим с тобой на гальке
Над осенней мглой, бегущей с моря
Смотрим в воду черную живую
Навсегда обнявшись. Навсегда

(«Арион»,  2014, №4)

Катя Капович

* * *

В семь пятнадцать рассвет так похож на закат,
мокрый снег полосою струится в окно,
застучит из тумана дружок-автомат —
автомат для газет медью сыпет на дно.

На рассвете, где бешено мечется снег,
это очень несложно, мой друг, проглядеть,
проглядев, не заметить, понять, умерев,
что в сырые газеты завёрнута смерть.

Смерть завёрнута, друг, в голубые листки,
настоящая смерть, смерть-война, не любовь,
я газет не читаю, я прячусь в стихи
и, плохой гражданин, умираю в них вновь.

И, плохой гражданин, каждый день я встаю,
а встаю я, мой милый, ни свет ни заря,
на вчерашнюю смерть свою дико смотрю,
вспоминаю: убили совсем не меня.

(«Воздух»,  2014, №1)

Александр Климов-Южин

* * *

Темнотища-то какая за окном:
Чёрный тополь тьмы чернее, чёрный дом,
Чёрной тучей заколдована луна,
Даже простыня — и та черна.
Темнотища-то какая за окном:
В паутине бьётся муха с комаром,
Тихо, тень не ходит по стопам,
Только лики, только страхи по углам.
Только думы неотвязной чередой,
Что совсем сольюсь с огромной этой тьмой,
Что неотвратимый ужас тьмы
Неизбежнее тюрьмы или сумы.

(«Новый мир» 2014/9)

Игорь Меламед

Терцины

И вот, когда совсем невмоготу,
когда нельзя забыться даже ночью,
– Убей меня! — кричу я в темноту

мучителю, незримому воочью,
зиждителю сияющих миров
и моего безумья средоточью.

Убей меня, обрушь мой ветхий кров.
Я — прах и пепел, я — ничтожный атом.
И жизнь моя — лишь обмелевший ров
меж несуществованием и адом.

(«Дружба народов», 2014, №6)

Ната Сучкова

* * *

Живут на угоре два брата,
живут — ничего не надо.
От одной матери,
да от разных отцов,
каждый — в чужого отца лицом:
младший — красавец, старший — бугай,
один — светленький, другой — тёмненький,
одного мать назвала Николай,
а второго — Николенька.
Поднесла паспортистке, чтобы не кричала,
так, как каждому из отцов обещала.

Месяц светит над трубой и трубой,
дом у них — добротный, красивый,
у Николеньки — забор голубой,
а у Николая — синий.
На чужое добро не зарятся,
да и проку-то в чужом-то в нём,
у Николеньки — жена красавица,
ну, а Николай — бобылём.
Вот выходят они на собачий лай,
каждый от своей браги пьян:
– Ну, здорово тебе, брат Николай!
– И тебе не кашлять, Колян!

Так и окрестила их мать,
ничего про святцы не зная,
не из чего тут выбирать —
сам заступник за тебя выбирает!
А сейчас — повяжет платок,
и дрожит — травинка суха —
вспомнит: в середу и в пяток
ни один не пил молока!
Старый фельдшер — дух упокой,
в бородёнку блеял: «Свят-свят»,
и махнул на девку рукой:
«В пост твои младенцы дурят».
И младенцы выросли, вот,
провожать её к праотцам:
Николай стоит у ворот,
и Николенька — у крыльца.

(«Дружба народов»,  2014, №2)

Андрей Чемоданов

* * *

в дешевых кедах дорогом плаще
с айфончиком своих стихотворений
тварь скользкая в разросшимся хлыще
не убоясь травмирующих трений

добро тебе столицу покорять
мой городок доступный и продажный
но ты не рыжий и не мог им стать
стреляй конечно только не промажь но

знай с кем бы ни был ты накоротке
в каком бы ты ни выступил подвале
и даже прописавшись в городке
в поэзии — другие трали-вали

(«Новая Юность»,  2014,  №1)

Лета Югай

Х (Крестик)

хвоя
хорошая защита от
зайцев яблони гры-
зущих
мышей в щелях зи-
мующих
душ с кладбища и-
дущих —
у них пяточки как
у двухмесячного младенца
они могут уколоться
о еловые ветки

(«Новый мир», 2014, №6)

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *