Переводчик с «обэриутского» на русский

Эппель Асар. Стихи. – М.: ОГИ, 2014. – 272 с.

Асар Эппель (1935-2012) — удивительная фигура в мире русской поэзии. Занимаясь поэтическим переводом всю жизнь, в советское время он стал известен своими переводами с польского: одними из немногих, пытающихся передать своеобразный строй польской силлабической поэзии средствами русской силлабики. При этом он писал собственную прозу и стихи, в советское время не публиковавшиеся. Однако в отличие от многих переводчиков той эпохи, вынужденно «загнанных в перевод», чьи работы имеют мало общего с оригинальным творчеством, переводы Эппеля тесно переплетаются с его оригинальной поэзией.

«Стихи», итоговая книга Эппеля, вышедшая посмертно, делится на 4 раздела. В первых двух собраны его серьёзные, взрослые стихи. В третьем – стихи для детей. В четвёртом – «Шторм», серия фигурных стихотворений, объединённых общим сюжетом и героями. Подобно обэриутскому, творчество Эппеля сложно разделить на взрослое и детское, оригинальное и переводное, поэтому в его итоговой поэтической книге представлены тексты всех этих типов.

Взрослые стихотворения Эппеля отличает высокая степень стилистической изощрённости и цитатности. В одном стихотворении можно встретить почти северянинские неологизмы («Репертуарный спектакль»). Другие тематически стремятся к обэриутам:

Велеречивый, как обериут[1],
вмешался диктор в тихий мой уют
и сообщил, что в закрома ячмень
ссыпает расторопная Тюмень;
еще сказал, что жители Тамани,
как встарь японцы, носят член в кармане;
еще сказал, что, нерестясь, таймень
идет путиной к острову Даманский,
а государь Вильгельм II германский
германцам туже затянул ремень (с. 131)

Всё стихотворение построено на этих повторяющихся, громоздящихся друг на друга абсурдных образах, призванных напомнить об обэриутах. О них же напоминают и обилие географических названий, используемое для оживления рифмы, немотивированное обращение к историческим персонажам, разложение человеческого образа на отдельные части тела, внимание к половой сфере, лишенное всякого эротизма и необходимое лишь для нагнетания абсурдности текста.

Среди «обэриутских» текстов Эппеля нужно отметить стихотворение «Исчезновение», начальные строки которого:

Ну что тебе, селедка дорогая, сказать готов я?
На меня — поешь!
Гляжу я, потребительски моргая,
в твою темнопросоленную плешь (с. 139)

прямо отсылают читателя к финалу стихотворения «Озарения» (1932) Николая Олейникова:

Тебе селедку подали. Ты рад.

Но не спеши ее отправить в рот

Гляди, гляди! Она тебе сигналы подает.

В обоих случаях происходит «одушевление» селёдки, и лирический герой ведёт с ней немногословный, но очень важный для себя диалог, который у героя Олейникова даже оборачивается «озарением». Но интересно, что Эппель начинает стихотворение с того, чем Олейников заканчивает, а далее глубже вживается в образ селёдки и призывает её отказаться от привнесённого им же антропоморфизма:

И фрак с перчатками сложи,
как мы сложили,
и в глубину уйди, и поднимись в волну,
и спой по-рыбьему: «Мы тоже жили-были,
но свистнул рак — и все пошло ко дну!»

Подобных параллелей с обэриутами можно провести множество, но это вовсе не значит, что ими творчество Эппеля исчерпывается. Некоторые стихотворения расчерчены «лесенкой» Маяковского («Бык весны»). Другие тематически и метрически напоминают об Анненском (стихотворение «Мы вышли в ожидании подарка» кажется отзвуком «Сумрачных слов») или Хлебникове. Аллюзий и реминисценций в его творчестве очень много, однако Эппель не злоупотребляет ими. Он всегда обращается к традиции, чтобы вступить в диалог, поспорить с ней. Так, к одному стихотворению он берёт эпиграф из Мандельштама: «В Петербурге мы сойдёмся снова», а все дальнейшее произведение представляет собой полемику с этой строкой поэта:

Не обманывайте нас, поэты,
В Петербурге вновь вам не сойтись.
Ваши песни, если спеты – спеты,
И строкою должно обойтись. <…>

Что поэт – то инвентарный номер.
Что ни номер – то программы гвоздь.
Умер, вымер, замер или помер,
Или жив. Но в Питере – не гость (с. 85-86)

В стихотворении «Написанное в золотую осень» передаётся образный ряд и неспешное течение стиха в русской поэзии Золотого века, но неологизмы выдают современное происхождение стиха и его непохожесть на стих классический:

Щемящие скопления деревьев,

забывшие шумящее вчера,

случайных птиц глухое недопевье,

как будто никуда им не пора… (с. 74)

Один из лучших текстов в книге – поэма «Nestoria», ироническая летопись истории государства Российского. Вот, например, строфа о XVI-XVII веках:

Когда в Кремле отпел «Veni Creator»

с попом латинским вор-полонизатор

а до него Ермак-колонизатор

согнул Сибирь и всякий в ней язык,

глядишь, случится из мордвинов Никон,

и поругает святость древних книг он,

и – хоть геенский быша духовник он –

всяк осеняться кукишем привык (с. 126)

По словам автора предисловия В. Перельмутера, это «замечательная стилизация, продолжающая чуть ли не до наших дней “Историю Государства Российского” Алексея Константиновича Толстого, ему же, “Его Сиятельству графу А. К. Т.” и посвященная» (с. 35). Действительно, поэма Толстого заканчивает своё повествование эпохой Александра I, резюмируя его следующим образом:

Ходить бывает склизко

По камешкам иным,

Итак, о том, что близко,

Мы лучше умолчим.

Эппель доводит повествование до советского времени, ведя его в том же ироническом ключе, что и Толстой, хотя и более резким языком:

Когда шеломом Дону бы испити,

вы, господин поручик, всё проспите

и, вынырнув в Туретчине, вопите:

«Да как же это вышло, мать их ёб!»

Однако, во-первых, Толстой точно придерживается хронологии, не избегая ничего, например, говоря и об эпохе дворцовых переворотов, даже если ему сказать о ней особо нечего:

Тут кротко или строго

Царило много лиц,

Царей не слишком много,

А более цариц.

Эппель же обращается с хронологией более свободно, некоторые периоды он пропускает или «жонглирует» хронологией, как в приведённом выше отрывке, где о Ермаке он упоминает после рассказа о Смутном времени. Что касается формы, то поэма Эппеля написана совершенно иначе: четверостишия заменены восьмистишиями, трёхстопный ямб – пятистопным. Это позволяет поэту уместить в строфе гораздо большее количество информации, собственную рефлексию над событиями или цитату из классики, которая должна выразить авторское отношение:

Когда народ, по слухам, богоносец

перекуют в народ-орденоносец,

он первым делом настрочит доносец,

а значит, не безмолвствует народ!

Тотальная цитатность, даже «центонность» Эппеля не мешает обретению собственного, узнаваемого, то отстранённо-ироничного, то глубоко лирического, голоса:

Опять она – угрюмая затея

писать стихи,

огромные, как воздух,

спокойные,

как жаворонки в гнездах.

Опять она – угрюмая затея (с. 93)

Эппель активно экспериментирует и с формальной стороной стиха, по словам В. Перельмутера, у него «сам стих, а не только смысл составивших его слов, содержателен» (с. 34). Так, его лимерики порой намеренно отягощаются анжамбеманами, которые превращают эту лёгкую форму в усложнённую, экспериментальную, модернистскую. Особенно хорошо контрастирует это с главным героем стихотворения, принципиальным противником модернизма:

***

Утверждают, что Джон Голсуорси

тщился слыть корсиканцем на Корси-

ке. Спросят: «Вы корс-

иканец?». – «Of course!» –

отвечал он и в общество втёрся (с. 143)

Детские стихи Эппеля, как переводные, так и оригинальные, полны примеров запоминающейся игры слов, каламбуров:

***

Дяди Костин холодильник

Превратился

В голодильник.

Потому что к дяде Косте

Каждый день приходят гости (с. 178)

Фигурные стихи, воспроизведённые в последней части книги, крайне интересны тем, что следуют за сюжетом цикла, в котором речь идёт о шторме. Так, в одном из текстов, «Что творилось на корабле», предметом которого является корабельная качка, строки расположены наискось, стихотворение «Радиограмма» своим расположением на странице подражает движению радиосигнала, а «Штиль» как будто написан с целью имитации солнечных лучей и их отражения в неподвижной воде.

Вообще, книга, изданная друзьями поэта, составителем Вадимом Перельмутером и издателем Максимом Амелиным, является образцом издательского искусства и любовного отношения к поэзии – прекрасно оформленная, она обильно иллюстрирована фотографиями из семейного архива Эппеля, представленными в приложении.

В целом можно сказать, что эта книга открывает нам Эппеля-поэта во всём его величии, показывает его и как виртуоза стиха, и как интереснейшего формального экспериментатора, двигавшегося параллельно Вс. Некрасову и другим представителям московского концептуализма. В своём переводческом уединении Эппель, практически независимо от всевозможных литературных «тусовок» (ещё одно пересечение с обэриутами), создавал стихи, достойные того, чтобы занять свое собственное место в антологии русской поэзии второй половины ХХ века.

Однако, в отличие от обэриутов, несомненных предшественников Эппеля, как и он, принципиально ни слова не говоривших в простоте, подёргивая большинство своих текстов многосмысленным или «велеречивым», по Эппелю, словесным туманом, его тексты отличаются гораздо большим стилистическим и тематическим разнообразием, и являются новым словом даже для авангардной поэзии.

Конечно, это издание способно разочаровать традиционалистов от литературы. Примером тому может послужить недавно опубликованная разгромная рецензия («Литературная газета», №36, 17.09.2014) со следующим выводом о книге: «что с ней делать, непонятно». Этот вывод представляет собой, кстати, почти дословную цитату из одного лимерика Эппеля:

***

Разгребли на заводе Бадаева

неизвестный фрагмент Чаадаева,

что ни слово, то «ять»,

ни хрена ни понять,

и девать неизвестно куда его? (с. 146)

Книга Эппеля – для тех, кто не отрицает русский модернизм и авангард, ставя ему в пример Бунина и Лескова, как это делают в вышеуказанном печатном органе, а для тех, кто знает, «куда девать его», для тех, кто отводит ему должное место среди важнейших явлений в русской литературе ХХ века.

Никон Ковалев

[1] Авторское написание

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *