На подступах к «Бездне» Мориса Роллина

На подступах к «Бездне» Мориса Роллина

С творчеством французского поэта Мориса Роллина (1846-1903), яркого представителя раннего символизма, певца кошмаров и культа Смерти, пополнившего собой плеяду так называемых «проклятых», в широком ключе русский читатель смог познакомиться только совсем недавно. В 2012 году московское издательство «Водолей» выпустило его главную книгу стихов «Неврозы». Трудами небольшого коллектива переводчиков под руководством Е.В.Витковского были воспроизведены все 206 стихотворений этой книги, прославившей имя ее автора. «Неврозы», благодаря композиционной цельности, художественному совершенству и воздействию на современников, можно поставить в один ряд с «Цветами зла» Ш.Бодлера и «Варварскими стихотворениями» Леконта де Лиля. Успех русского издания налицо: обычный для нынешнего времени тираж поэтической книги в 500 экз. разошелся в несколько месяцев. Тем не менее, путь Роллина к русскому читателю был долгим и трудным.
Еще при жизни поэта появились первые русские переводы его стихотворений (числом 4), принадлежавшие перу Иннокентия Анненского, но впоследствии, на протяжении почти всего 20-го века, стихи Роллина оставались в нашей стране практически неизвестны. Однако и в советские годы они волновали умы русских поэтов, эпизодически бравшихся за их воплощение («Магазин самоубийства» Б.Лившица, «Чудовище», «Лунатик» и др. Г.Шенгели). Во второй половине 20-х годов, о русских «Неврозах» мечтали в Одессе, Э.Багрицкий и Арк. Штейнберг, пробовавшие переводить Роллина. В 1941 г., в первые дни войны, Г.А.Шенгели создал интересное переложение того же «Магазина самоубийства», «переведя» образы этого знаменитого сонета на мрачные реалии действительности. Склонность к мистике и подчас зашкаливающий эротизм поэта-бодлерианца явно не вписывались в рамки, установленные критикой соцреализма. Поэтому о выходе полноценного издания Роллина в России долгие годы можно было только не мечтать.
Нельзя не отметить любопытный факт: все без исключения русские переводчики обращались только к «Неврозам». Может создаться впечатление, что Роллина, как Бодлер, Эредиа и Корбьер, являлся «автором одной книги». Но это не так.
Свой творческий путь он, тогда еще никому не известный в Париже провинциал, начал в 1877 году, за свой счет выпустив сборник стихов «По вересковым пустошам» («Dans les brandes»). Дебют успеха не имел, но уже в этих ранних стихах отчетливо намечены две темы, будущий «конек» Роллина: тема природы и тема смерти. Затем его ждал долговременный успех как поэта и музыканта в кабаре «Черный кот», выход в свет «Неврозов», признание в столичных литературных кругах и, как следствие, слава. «Неврозы» принесли их создателю популярность и вместе с тем явились наивысшим достижением его мрачной музы. Поэт осознавал это, ему оставалось либо почивать на лаврах, купаясь в лучах своей славы, либо мучительно искать что-то новое. Роллина выбрал второй путь.
На творческие поиски ушло 3 года. За это время многое изменилось в его личной жизни: развод с женой, встреча с актрисой Сесиль Пуэтр, переезд из Парижа во Фреслин, провинциальный городок в центральной Франции, освященный творчеством жившего там в то время Клода Моне. В третьей книге «Бездна» («L’Abîme», 1886) Роллина вновь обращается к традиции жанра «макабр», уже в последний раз.
Всё 88 стихотворений «Бездны» образуют единый цикл, где предметом поэтического осмысления служит порочная сущность человека, его неспособность сопротивляться искушениям Зла, окружающего нас и коренящегося внутри нас. Показательным в этом плане является стихотворение «Человеческое лицо», открывающее сборник. В нем заложена та программа, которую поэт последовательно реализует на протяжении всей книги. Стихотворения носят говорящие названия «Эгоизм», «Лицемерие», «Похоть», «Суетность», «Гордыня» и др. Здесь в полной мере отобразился свойственный Роллина пессимизм, правда, уже без доли иронии, отчетливо звучавшей даже в самых мрачных стихотворениях «Неврозов».
В предлагаемую подборку включены два стихотворения из «Бездны»: «Мысль» и «Человеческое лицо». Следует отметить, что «Мысль», написанная размером идентичным «Дрожи» из «Неврозов», присутствует, как правило, во всех французских подборках из Роллина, являясь тем самым визитной карточкой «Бездны». Хочется верить, что настоящая публикация привлечет внимание литературоведов и переводчиков для дальнейшего освоения  творчества Мориса Роллина на русском языке и расширит представление читателя об одном из самых экстравагантных поэтов, интерес к которому в мире растет с каждым годом.

Александр Триандафилиди
rollinat_site_web
Морис Роллина

Из книги «По вересковым пустошам»

БЫК

Налитый кровью взор и морда в грязной жиже –
Бык, умирающий от жажды и жары,
Склоняет голову огромную всё ниже
Пред пьяным мясником под зудом мошкары.

Вот наконец упал на камни он, неловок,
Три зуба со слюной исторг одним плевком
И слышит пошлый глум бессовестных торговок,
Что мясо и кишки заране видят в нём.

Заботный, праздный люд, мужчины, бабы, дети –
Несчастному быку насмешки их как плети,
Он воздуха глотнул, старается дышать.

А в сумрачном кафе, как гроб, продолговатом,
Смеются, курят, пьют, им любо созерцать,
Как умирает бык, – за пивом темноватым.

ФАНТОМ УРСУЛЫ

Однажды в час ночной сидел я у камина;
Вы не поверите – я оглянулся вдруг
И вижу призрака, что мерзостней гадюк,
В то время полночь бил мой маятник старинный.

Хихиканье: «Узнал? К чему такой испуг? –
Так пробка хлопает подчас в бутылке винной, –
Я тень Урсулы той, что с пылкостью невинной
Когда-то о любви тебе шептала, друг.

Теперь я труп живой, восставший из могилы,
О смерти буду я сквозь саван свой постылый
Тебе, как брадобрей, назойливо болтать».

Тут он исчез во тьме и не сказал «до встречи»,
Но в ночь, когда один, не престаю внимать
Шептанье долгое, те траурные речи.

Из книги «Неврозы»

КУПАЛЬЩИЦА

Кловису Юге

В подвижном зеркале кристального бассейна
Любуется она изгибом бедр своих
И, руки вытянув вальяжно и лилейно,
О бортик опершись, красу вдыхает их.

Фигурки лебедя – из чистой меди краны –
Как будто чванятся, даря улыбку ей,
Капелью медленной у изголовья ванны
Взывают, кажется: «закрой нас поплотней».

С подвязками чулки покоятся на стуле,
Округлость чудных форм еще хранят они,
И туфли, выпятясь, свой шелк надменно вздули –
Готовятся принять сокровище ступни.

На вешалке наряд из тонкого атласа
Искрится отблеском лощеной чешуи,
В нем грация и шарм, и скрытая прикраса,
А в складках – аромат и тайный яд змеи.

Прогнулся на столе воротничок извивный –
При Третьем Генрихе он красил светских дам;
Перчатки цвета ржи, изысканны и дивны,
Застывшей формою покорствуют перстам.

Здесь дерзкий ток её и длинный шлейф примятый,
Корсет волнующий развязан кое-как,
Браслеты и колье, что были ею сняты,
Волшебной грёзою пронзают полумрак.

Пока в её глазах горит огонь неробко,
Телесной красотой любуется пока,
На кончике шнура, покачиваясь, пробка
Щекочет исподволь клубничину соска.

Из книги «Бездна»

МЫСЛЬ

Она сокрытый ярый враг,
Зловещий сфинкс и тайный рак,
Зовущий в будущего мрак
Людское племя.
Наполнит душу нам тоской,
Отнимет силы и покой,
Заронит в бедный ум людской
Сомнений семя.

Нередко нам подарит рай,
Мечтами полня через край,
Что в виде голубиных стай
Слетают с неба;
Но муки совести растит
И к бодрствованью обратит,
Когда зов мертвых долетит
Из глуби склепа.

Их сонм! Свиваются оне
Клубками на могильном дне,
Любая в страшной новизне –
Как призрак серый;
Как блудная лихая мать,
Способная птенцов бросать,
Чтоб тем подкидышами стать
В гнезде Химеры!

В нас льет свинец, что жгуч и жестк,
С иллюзии стирает лоск,
Нам слизью шанкерною мозг
И душу травит;
А после, с них закрепы сняв,
В тисках безжалостно зажав,
Вонзает острый свой бурав
И их буравит.

Швыряет в траурную мглу
Нас, будто пену на скалу,
Растет и ширится в пылу
Обиды мнимой;
Весь день терпеть ее невмочь,
Она тоской, тревогой в ночь
Терзает, как палач точь-в-точь,
Неумолимый.

Жар творческий остудит льдом,
Мелькает ящеркой притом
И ждем подвоха мы во всем,
Что происходит.
В ночных клубящихся парах
Коварно взращивает Страх
И им нас мучит на одрах,
Когда приходит.

Она – дотошный счетовод,
Что нашим кривдам счет ведет
И копит в сейфах горький плод
Всех слезных токов;
Как маниак, не зная сна,
Упорной страсти предана,
Вращает жернова она
Самоупреков.

Порой нам надо позарез
Исчадьем ада иль небес –
Вином залить ее: сей бес
Нам ум туманит;
Утешить Небо нас могло б,
Душевных не было б хвороб
И устрашал бы меньше гроб,
Коль дум не станет.

Хоть в дым упейся! С ней борьба
Всегда напрасна! Плоть слаба
Дрожит, как жалкая раба,
Лишась понятья;
И укротив дурную страсть,
Чтоб как-то жить, а не пропасть,
Готовы снова мы упасть
В ее объятья.

Всё то, во что мы верим иль
Хотим поверить – сразу в пыль,
Со сказкою мешает быль
И Веру рушит;
Так, после «за» и «против» всех
Нас вводит в отрицанья грех,
И скепсиса холодный смех
Тогда нас душит.

Усугубит печаль тотчас,
Глядишь, энтузиазм погас,
И чистой исповеди глас
Ей неприемлем;
Коль попадаем с ней в беду,
То поступаем как в чаду,
С благоразумьем не в ладу
Уму не внемлем.

А Справедливость, Правоту,
Что нам даруют чистоту,
Она бросает под пяту,
Связав их сеткой
Неясных, сумрачных проблем
Пред злым таможенником тем,
Что, не дав путь инстинктам всем,
Клеймит их меткой.

Она советчик предурной,
Такой лукавый и шальной,
Что Добродетели самой
Привьет преступность;
С ней никому не совладать,
Когда, в нас прыгнув словно тать,
На сердце, жабе злой под стать,
Вонзает зуб в нас.

Она использует обман
И наваждения дурман,
И желчь, растраву наших ран,
Плодя несчастья;
Лелеет в праздности разврат,
Ее усилий результат –
Губительный, тлетворный яд,
Яд сладострастья.

Когда закончится искус,
Нас отрешит от бренных уз,
Тогда к земным страданьям вкус
Утратят души;
Покроет черный их покров,
Что так тяжел и так суров,
Без бархатистых слез, крестов –
Креп Равнодушья!

Настанет роковой финал,
И, Зла усерднейший вассал,
Она бросает нас в провал,
На дно клоаки,
Там забывает нас сама,
Где окоем нам застит тьма,
И эта клетка – смерть Ума
В Безумья мраке.

ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ЛИЦО

Душа, клоака зла, что не измеришь лотом,
Замаскирована на лицах у людей;
Так пруд погибельный под зеркалом зыбей
Скрывает то, что он является болотом.

Лик человеческий, как этот пруд коварный,
Мерцанья изнутри порою отразит,
Но тусклый отблеск их едва-едва сквозит,
Как свет от фонаря в ночи сырой и хмарной.

Он духу скрытому приходится доспехом,
Тот мрамор дышащий, что весел иль плаксив,
Из-под которого безумных грез порыв
Способен вырваться единым вздохом, смехом.

Быть может, без труда на нем прочтем смущенность,
Страх, сожаленье, гнев, страдание и стыд,
Но искушения секреты он хранит
И редко на себе проявит извращенность.

А можно ль ненависть в ее змеиной дрёме,
Все замыслы убийц, кипенье злых страстей
И жажду растлевать невинных дев, детей
Отчетливо узреть в чертах физиономий?

Пунцова ли щека, бледна ль она, наружу
Из сердца кладовых всех тайн не выдает;
Протей насмешливый, неуловимый — рот
И впадины ноздрей хранят загадку ту же.

Смежаетесь ли вы иль дергаетесь, веки,
Сомнений нет, игра предвзята и у вас:
По глади сей скользнет невидимо для глаз
Отсвет порочных дум, засевших в человеке.

Душа напишет то, что только пожелает
На гладком лбу юнца, в морщинах старика
И выведать не даст то чувство, что пока
Таится в складках губ или в глазах пылает.

Лицо ведет надзор с искусством полисмена
За вестниками чувств и ощущений всех,
Им ограничив путь, везде наставит вех
И органы в узде удержит непременно.

Так мимику свою рассчитывает верно,
Что, перебрав черты, не выставит на вид
Кошмара, что внутри клокочет и кипит
В глубинах ужаса и всей злодейской скверны.

Его глубинный вопль, что страстен и отчаян,
Раскатным отзвуком не отразится в нем,
А губы, нос и лоб, как и глаза притом,
Послушно скроют всё, что повелит хозяин.

Мы ведаем, как Зло вгрызается в нутро нам,
Нам дорогой ценой достался опыт тьмы:
За плоти пологом с трудом уловим мы
Бесформенный обман в виденье затаенном.

Но вдруг придет момент, и лик покажет всё же
Бесовью ненависть иль ступор мертвых тел –
Так совесть божья мстит и Ад так захотел,
Чтоб Злодеянья тьма пристала к блеску кожи.

Тогда из самых недр пещеры этой хмурой
Восстанет медленно подобием паров
Признанье мерзкое, боящееся слов,
Отобразит его лицо своей фактурой.

И лик виновного под пыткою возмездной
Яд гнусного греха, что долго был таим,
В гримасах выявит, как несравненный мим,
Все закутки открыв своей порочной бездны.

И, вопреки слезам и крикам, дерзким взметом
В пылающей своей и хладной наготе
Проступит Истина как будто на холсте,
На маске, смоченной души смятенной потом.

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *