Гвозди Стратановского

Стратановский С. Молотком Некрасова. Книга новых стихов. – СПб.: «Пушкинский фонд», 2014.

Новый сборник Сергея Стратановского осенён сразу двумя поэтическими знамёнами, шелест которых слышен уже в эпиграфе, взятом из Мандельштама – «Как будто вколачивал гвозди/Некрасова здесь молоток». Итак, Некрасов – и Мандельштам. Заострённая до полупрозаической сухой ясности злободневность – и преломление предметов через призму «блуждающих снов», прямота оценок и приговоров – и переливание из стакана в стакан «образчиков крови», отсылающих к чужому слову.
Конечно, между Некрасовым и присягавшим на верность четвёртому сословью Мандельштамом куда больше общего, нежели может показаться поверхностному взору. А вот удалось ли Сергею Стратановскому выдержать интонацию и того, и другого?
Двойственность поэтических ориентиров продиктовала, как кажется, композицию сборника. Первая часть, включающая 14 стихотворений, может быть воспринята как «мандельштамовская» — вся их тематика преломлена сквозь маски и готовые сюжеты, то литературные, то исторические.  Здесь и полемика с Достоевским, и размышления о Ницше, и стихотворение-ответ ходасевичскому «An Mariechen», и монолог Хайрема Максима, и моралистическое обозрение школьного курса литературы, и полемический портрет Павла Когана, и «шахтинское дело»… Правда, отличить одно стихотворение от другого не так просто – мешает ритмическое и интонационное однообразие, некий усреднённый анапест, постоянно норовящий соскользнуть в почти акцентный стих. Это вообще отличительная черта книги – в ней практически нет переключения ритма и размера, да и преобладание белого стиха, изредка перемежаемого вкраплениями рифмы, тоже не разнообразит звучание. Эта монотонность вполне согласуется с идейным фундаментом сборника; я бы определил его как околонулевой градус отношения к миру. Да, иногда Стратановский возвышает голос, позволяя себе вполне определённые оценки, как, скажем, в стихотворении «Памяти о. Павла Адельгейма»:

                                Вот убили его,
и Господь не спас.
Смертью питается Пустота.
По земле расползается Пустота.

Но в целом книга, в обеих своих частях, производит впечатление книги чрезвычайно усталого, почти утратившего способность к сильным чувствам и речам человека. Есть что-то общее с поздним Борисом Слуцким – но только на поверхности, ибо Слуцкий, при всей ровности интонаций и внешней бесстрастности, великолепно знал цену вовремя нанесённому удару —  ритмическому ли сдвигу, бьющей ли в десятку в своей непредсказуемости детали, порой самой что ни на есть бытовой, или внешне обманчиво спокойно сказанному слову, которое действовало как удар наотмашь. А молоток Стратановского и поднимается невысоко, и опускается на гвоздь скорее касанием, чем ударом.
А то и вовсе мажет. Целый ряд стихотворений удручающе банален –  и по мысли, и по языку. Ну вот тот же «Монолог Хайрема Максима – изобретателя пулемёта». Трогательна заботливость автора, не преминувшего напомнить беспамятному читателю, чем же занимался Максим. Вполне гуманна его антивоенная позиция. Но прочитав заглавие, уже примерно представляешь себе, что скажет герой. И не обманываешься в ожиданиях: конечно, он упомянет, что не нашёл покупателя на свой пулемёт в Америке, разумеется, не преминёт подчеркнуть последствия своего изобретения («Так и вломилась как вор/ В мир – смерть серийная»), естественно, заявит, что «войны-то были всегда. Мир пронизан насильем». Но стоило ли писать стихотворение, в котором на место одного героя легко можно подставить другого, и ничего не изменится? Скажем, Круппа. Или Кольта. Или Маузера. Во всём тексте нет ничего, что выходило бы за пределы очерченной в заглавии темы, что выламывалось бы из плоского портрета.
И так по всей книге. Вот «Забриски Пойнт (Фильм Антониони)» — опять этот ярлычок для неосведомлённого, опять заботливое пояснение: вдруг-де сыщется среди читателей современной поэзии человек, не слыхавший про этот фильм – вялый пересказ сюжета, расшифровка образов:

                  Смерть от пули
и женщины дикая месть:
Взрыв на ранчо
в горах, где когда-то апачи,
А теперь бизнес-клерки…
Но не в реальности месть,
А в желании ярком…

И финал. Антониониевское видение, разумеется, сопоставлено с «небоскрёбами в Нью-Йорке» и 11 сентября. Вот – из второй части – «Бизнесмен поучает сына».

                  Жить – это ездить в Америку,
в Африку —  на сафари,
Оттянуться на Кипре…
Жить – это значит хранить
Деньги в банке швейцарском.

Как-то это слишком ожидаемо. Да, возможно, бизнесмен не способен видеть мир иначе, и его система ценностей чаще всего именно такова — но неясно, зачем поэту излагать банальности с помощью банального же текста. Например, тот же Мандельштам в стихотворении «Домби и сын» мог себе позволить усадить Оливера Твиста за «кипы конторских книг», за которыми тот сроду не сидел, или вывести несуществующий у Диккенса образ самоубийцы в клетчатых панталонах.
Вот эта вялость образного строя обесценивает даже присутствующие в сборнике удачи, вроде сжатых, сдержанных, но содержащих внутреннюю пружину стихотворений «Поле погибших – четырёхслойка громоздкая…» или «В деревне басенной…». Ну вот, например:

В деревне басенной,
ну той, где баобаб
Растёт до неба,
где мужик пытливый
Залез на небо, в рай вошёл,
А там – без баб, без баб, без баб,
и только пиво, пиво…
И кислое вино, и ходят без портов,
Общаются без слов, и вообще тоскливо,
Как и в деревне, впрочем…

Мысль, прямо скажем, не нова, но здесь как-то всё сошлось уместно – и интонация выдержана, и краткость идёт на пользу, и образ складывается вполне зримый.
Но господствуют в сборнике, увы, другие стихотворения  – анемичные, бескровные. Слишком много неточностей и приблизительностей.
Смысловых: вот стихотворение «Был ли подобный Маресьеву…», где автор задаётся вопросом: гитлеровский безногий лётчик-ас, он кто: «Судьбы победитель?/Вдохновенный воитель?/Или убийца, губитель?», и сокрушённо констатирует: «Нет на это ответа», хотя ответ как раз есть, и он вовсе лишён мнимых многозначительностей.
Неточностей словесных: назвать Третий рейх «вампирным» («An Mariechen» с опять-таки предупредительным ярлычком «реплика на стихотворение Ходасевича»; и то правда, ну кто нынче помнит о таких вещах?) – значит выразиться предельно невнятно, ибо сравнение гитлеровского режима с вампиром пусто по мысли и совершенно не передаёт всей его дьявольской природы.
Наконец, нравственных, как в стихотворении «Памяти Натальи Горбаневской»:

                                 Умерла Горбаневская.
Не дожила, слава Богу,
До позора страны,
до возвращенья того,
Против чего со своими товарищами когда-то
Она вышла на площадь.

Вот, значит, как: не дожила до позора. Стало быть, девяностые и двухтысячные – позором не были. Поэту лучше бы избегать самой плоскости столь прямых оценок – он становится очень уязвим. А Стратановский на своих оценках настаивает: «А свобода? Вроде вчера и была, / А сегодня скукожилась». Или «…произвол / Вновь у порога». Да, это совсем не Слуцкий с его неуступчивым демократизмом и болью за униженного человека — а ведь то был партийный человек.
Так что —  с некрасовским молотком не получилось. Но очевидно, что хотелось — и известному автору, и не менее известному издателю, которому по какой-то причине важно было это издать. Молоток тюкает по гвоздям монотонно, глухо, не от плеча, а от кисти. Гвозди иногда гнутся, иногда медленно вползают в доску. Медленно и неглубоко.

Игорь Ратке

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *