Немецкие поэты первой мировой войны в переводах А.Черного

Данная подборка представляет собой часть материалов антологии «Поэты Первой мировой (Германия, Австро-Венгрия)» в переводах А.Черного, которая готовится к выходу в 2015 году. Работа проведена при поддержке московского отделения Гете-Института.

 

Вильгельм Клемм
Wilhelm Klemm
(1881-1968)

Сын потомственного комиссионного торговца Вильгельм Клемм получил хорошее медицинское образование, рано увлёкся литературой и стал писать стихи. Удачная женитьба на дочери состоятельного издателя позволила ему забыть обо всех денежных хлопотах и посвятить себя словесности.
В августе 1914-го Клемм был призван в чине военврача в 3-ю армию, которая, согласно «Плану Шлиффена», обходным манёвром должна была зайти в тыл французам и нанести им разгромное поражение. В письмах жене (изданных недавно потомками поэта) он поначалу храбрится, обещает скоро послать открытку из Франции, а тёплых вещей просит не присылать – мол, до зимы всё закончится. Жена отвечает, что дома всё тихо, и если б не солдатские весточки да редкие колонны мобилизованных, ничто не напоминало бы о войне.
В это время фронтовые стихи Клемма печатаются во всех основных журналах, пропагандирующих новое искусство, а затем «Die Aktion» выпускает первый сборник поэта «Gloria». Письма супруге, меж тем, становятся всё более прозаичными: «об униформе не беспокойся, мы тут все так вывалялись в дерьме, что обновки мне ни к чему», — пишет Вильгельм перед самой Битвой на Марне, наивно полагая, что она будет последней перед взятием Парижа.
Судьба берегла военврача Клемма: он прошёл всю войну до самого ноября 1918 года и лично убедился, что взять Париж немцам на этот раз не суждено. Прожив долгую жизнь, он занимался издательским делом, а затем жил на сбережения, уцелев даже при нацистах, запрещавших ему печататься.
Публикация с разрешения г-жи Иммы Клемм, а также издательства «Dietrich’sche Verlagsbuchhandlung».

Вечер на передовой

Каждый вечер в мокрую палатку
Входит офицер, перечисляя, кто сегодня пал.
Каждый голодный вечер,
когда мы мёрзнем, лежа вповалку,
Мёртвые среди нас, что завтра погибнут.

Одному оторвёт голову к чертям,
У того отвиснет, болтаясь, рука,
а этот будет выть без ноги,
Капитану прилетит шлепок прямо в грудь,
И дождь, и дождь будет лить беспрестанно.

Сквозь ночь ещё бухают пушки.
Сёла пылают вдали красными языками.
О ты, великий Бог, когда это кончится?
О ты, рыскающая пуля, когда ты меня найдешь?

Снег

Ну вот и снова выпал снег.
Земля лежит, бела, как роман.
Странная, ненастоящая. По неприкрытой жизни
Плутают наши мысли. Просыпайся, дружище!

Ты слышишь стрельбу? Это война, мировая.
Подумать только, мировая война! То что на краю жёлтым
Мерещилось, теперь правда. Не смотри на хлопья,
Что падают, как и всегда. Обопрись на костыли фантазии.

Пробегись по всем углам души, по всем событиям
Всеми прямыми и окольными путями Господними,
Коих ты не достиг. Беги, пока бездыханное сердце
Не встанет. Пока не обнаружишь себя снова сидящим в каске.

Сёла

Дома стоят, как пряники,
С краю надкушенные.
Так привольно синему небу внутри
Смеяться во все дыры руин сразу,
Во все пробоины. Всё, всё разрушено.

Можешь спокойно гулять по светлым улочкам,
Белым и розовым от битого кирпича.
Враги больше не стреляют,
И вряд ли хоть одну живую душу встретишь.

Кирха пуста. И колокольня, Боже,
Лишилась одной стены. А за нею погост,
Солдатские могилки. Белые кресты
Стоят, чистенькие, словно они ещё существуют.

Осота дух сладок на мили кругом.
Дороги заросли. Мох дивно разросся,
Краснея и даже переливаясь пурпуром.
Ромашки в грандиозном кустарнике никнут.

Теодор Крамер
Theodor Kramer
(1897-1958)

Великий австрийский поэт родился в бедной семье провинциального врача в маленьком сельском городке. Не успев закончить университет, он был призван в 1915 году на Восточный фронт, где на болотистых пустошах Волыни получил тяжёлое ранение, последствия которого мучили его всю жизнь. После госпиталя Крамера, уже в чине офицера, направили на итальянский фронт, где он и служил до самого конца войны.
Книга «Трясинами встречала нас Волынь» (1931), из которой взяты публикуемые стихи, — настоящий полевой дневник. Детство, проведённое вдали от города, оставило в душе Крамера вечный отпечаток любви к простым крестьянам, их спокойному ручному труду и, конечно, к природе. Именно поэтому даже его военные стихи, по силе достоверности сравнимые с «Василием Тёркиным» Твардовского, неизменно содержат образы растений и злаков как отдельных «персонажей», страдающих не меньше людей.
Послевоенная судьба поэта сложилась трагически. Несмотря на шумный успех его стихов, которые в 1929-1933 годах печатали все немецкоязычные газеты, вскоре он попал в полную изоляцию из-за своего еврейского происхождения. А затем, после захвата Австрии нацистами, под угрозой оказалась и его жизнь. Только заступничество Томаса Манна буквально за пару месяцев до начала Второй мировой убедило правительство Англии дать Крамеру убежище. На чужбине поэт провёл остаток своей жизни, вернувшись в Австрию лишь за год до своей смерти.
Переводы публикуются с любезного разрешения издательства «Paul Zsolnay Verlag».

В учебке

Вокруг учебки в зарослях зелёнки
в прохладном лоске молодой весны
мы каждый день по самые печёнки
оттачивали навыки войны.
Мы слушали, как брякают приклады,
хрустит запал, качается затвор,
отряд по дёрну полз, как все отряды,
все заросли коленками протёр.

Лишь вечерами, по кустам шагая
и петь не в лад порой принуждены,
мы видели, что роща не нагая
под сводами небесной глубины.
Кора мерцала и бежали соки,
медлительно струясь по стебелькам,
и глины колея на солнцепёке,
казалось, отзывалась башмакам.

В казарме было вдвое тяжелее
ложиться, скудный ужин одолев.
Нахлынувшая кровь бежала в шее,
шумела, в голове отяжелев.
Ворочались, проснувшись, то и дело,
ловили, встрепенувшись, каждый звук,
и, неприметно покрывая тело,
суглинок осыпался с наших рук.

Марш по Волыни

Ночью мы очухались в ознобе,
подремав в палатках вполглазка;
ветер нас будил, в студеной злобе
набегая из березняка.
За ночь коркой инея покрыло
все колючки вялого репья;
выстроилась по четыре рыла,
дребезжа, дивизия моя,

к подвигам снаряжена. Колонне
был назначен долгий переход;
париться нам в этом перегоне,
ветерок ловить, когда восход.
От песка забудется прохлада,
взбученного сотнями колёс;
пальцы отнимая от приклада,
чистить будем уши, рот и нос.

Шли, как поднимались на ступени,
через раскалённые хлеба;
только сосен жиденькие тени
чиркали порой по краю лба.
Мимо лужиц, пашни стерегущих,
гнало нашу пыльную гурьбу,
мокнущих от зноя, но бредущих
в долгий день, как в сточную трубу.

Стояли мы в резерве возле сосен…

Стояли мы в резерве возле сосен
на пыльной невозделанной земле;
покой полей безмолвных был несносен,
мело песчинки в сохлом ковыле.
Мы знали, всё готово для пехоты,
в полях нас ждали блиндажи и рвы,
изогнутая проволока, доты,
но всё ж коленки слабнули, увы.

Лежали, сомневаясь и гадая,
на край траншеи положив стволы,
и в пальцы попадала молодая
ботва весенней слабенькой свеклы.
В низинах нам сказали без приказа
не разжигать ни спичек, ни огней,
но раз уж так – желудок пуст, зараза –
мы не гнушались листьев и корней.

Казалось, солнце к небу прикипело,
скользя неспешно в сочной синеве,
но лишь зашло, как сжались до предела
поля вокруг, затеряны в траве.
И где-то глухо бухало снарядом,
трещало пулемётом, в этот час
мы слышали, что фронт был где-то рядом:
то там, то справа, то левей от нас.

Первое ранение

С утра мы залегли в окоп-ложбинку
на третьей точке, многие – впервой.
Обвыкнуть надо к здешнему суглинку,
к соломе – вместо койки полевой.
Полоской узкой бездна голубая
небес, казалось, здесь висела век,
пока, ружейным треском прошибая
рассвет, сюда не вторгся человек.

Вдруг по соседству поднялась тревога:
из воздуха свалилась, тяжела,
зазубрена, как мелкая острога,
в кого-то самолётная стрела.
И нас, еще не видевших ранений,
так поразил воткнувшийся предмет
в локте, который, как без сочленений
висел вдоль тела, в рукаве продет.

Дивились мы, как шустрыми руками
был содран ранец с раненой руки
и вмиг до дна обшарен знатоками.
Консервы, хлеб и даже башмаки
забрали, с ног его смотав портянки,
пожали руку: мол, крепился чтоб.
Четыре патронташа, две жестянки
Оставили ему. Он сполз в окоп.

Лежали мы в объёмистой пещере…

Лежали мы в объёмистой пещере
на жёстких нарах, устланных листвой;
снаружи фронт стучался глухо в двери
и с потолка нас осыпал дресвой.
Пришив заплаты к рукаву гнилому,
убрав стволы начищенные прочь,
мы всё глазели, теребя солому,
на огонёк коптилки день и ночь.

Как этот огонёк, однообразно
тянулся под землёй за часом час;
от скуки мы не вынесли соблазна,
расчёсывать коросты наловчась.
Живицу собирали с деревяшек,
высасывали горечь из корней,
сухарь толкли и прятали в кармашек,
по крошке разделив на пару дней.

А по ночам, когда мы по карманам
скребли пропитанную потом пыль,
грунт холодел, отягощён туманом,
шуршал снаружи высохший ковыль,
и полбы корешки впивались в спину,
давила наседавшая земля,
и в страхе мы жевали солонину,
сухими языками шевеля.

Бегство

Дисциплина пала. Победитель
наступал за нами не спеша;
но уже над полем истребитель
бомбы сыпал, искрами страша.
Мы бежали, видя, как амбары,
крытые соломой кучки хат
пожирают бойкие пожары,
и заряды, чиркая, свистят.

На бегу кирками разбивая
бочки, мы лакали самогон,
и сивуха, как вода живая,
по земле струилась нам вдогон.
Мы бежали, пропитавшись водкой,
ну а кто буфетик подломил,
нагружался, сколько стерпит глотка,
мармеладом, плитками пастил.

Досками, ревущею скотиной
вся была запружена река;
кто не в силах плыть, над вязкой тиной
булькался, вцепившись в мертвяка.
Лишь достигнув берега крутого,
мы открыли плотную пальбу:
руки были задымить готовы
и свело дыхание в зобу.

Ханс Эренбаум-Дегеле
Hans Ehrenbaum-Degele
(1889-1915)

По отцу Эренбаум-Дегеле происходил из банкирской семьи, по матери – из музыкальной (дед его был известным оперным певцом). Он рано начал публиковаться в передовых экспрессионистских изданиях, выступал вместе с молодыми Блассом и Лотцем в «Кабаре Гну» у Курта Хиллера, а затем стал одним из основателей легендарного журнала «Новый Пафос», где его коллегами по редакции были будущие классики Пауль Цех и Людвиг Майднер.
24-летний поэт отбывал годичную воинскую повинность, когда началась война. Пауль Цех позже писал о нём: «Ханс Эренбаум-Дегеле доверчиво устремился на фронт. Опасность, в которой оказалось Отечество, окрылила его священной яростью». Фронтовые стихи, позже объединённые в цикл «Тысячный полк», написаны в парадоксальном жанре «экспрессионистского сонета», когда моментальные снимки впечатлений втискиваются в строгую классическую форму.
Уже вскоре после мобилизации поэт попадает в горнило великой Битвы на Марне, иллюзии рассеиваются, и в одном из писем с фронта он признаёт: «Я потому недоволен моими фронтовыми картинами-силуэтами, что в них в лишь боль, злоба и кровожадность видны, и никакого пути к свету, силы воли, искупления. Надо бы всё сделать по-другому, и оттого мне сейчас особенно не хочется умирать».
Однако на поиски пути к свету у поэта уже не было времени. 28 июля 1915 в боях у реки Нарев он был убит. Томик «Стихотворения» (1917) был выпущен друзьями посмертно. Книга эта долгое время оставалась единственной: на родине поэта не переиздавали почти сто лет, и даже имя его рядом с именами знаменитых друзей оказалось практически забыто. На русском языке впервые.

* * *

Под небом, раскалённым добела,
Мы тащим груз остроконечных касок,
И с наших лиц, как с безобразных масок,
Давно улыбка, словно тень, сошла.

Мы напились бы с радостью из лужи,
Лицом ныряя прямо в колею,
И, кажется, в грязи лежать не хуже,
Чем париться без отдыха в строю.

Натоптаны кровавые мозоли.
И нас, как души грешников, ведут
По раскалённой сковородке поля.

Вокруг безлюдный опалённый край,
Куда ни глянь, всё выгорело тут.
И нам дают команду «Запевай!»

* * *

В мерцающих полях, в ночной прохладе
Все вещи новы кажутся для нас.
Рука лежит надёжно на прикладе,
И мы крадёмся, выполнив приказ.

На горизонте к городской громаде
Звезда с небес катится, как алмаз,
И влажный ветер с вересковой пади,

Росой напитан, медленно угас.
Быть может, враг таится на равнине,
И видит нас как контуры теней,
Медлительно наводит свой прицел.

И нас, в ночи крадущихся в низине,
Судьба пронизывает всё больней
Мелодией внутри бессильных тел.

* * *

Я нацарапал на стене в сортире:
«Осталось 200 дней – и на покой!»
И мысленно блуждаю по квартире,
Закрыв усталые глаза рукой.

Но всякий раз кончаются мечты
Под гром стволов и шуточек фривольных;
Я, подневольный в стаде подневольных,
Теперь со всеми бедами на Ты.

Всё так же утешенья ожидаю:
Пусть некто отрешит меня от мук,
Поняв, как я мучительно тоскую,

Прижат судьбой к безвыходному краю,
Где в душной тупости утонет всякий звук,
Как в море в непогоду грозовую.

* * *

Мы, отпрыски расстрелянных отцов,
Приученные с детства к звукам маршей,
Глядим на наших мёртвых, тех, что старше,
Не понимая их призывных слов,

В небытие манящих их знамён…
Который год мы истекаем кровью,
И нашу поступь, тяжкую, слоновью,
На марше не удержит чей-то стон.

И те, кто в наших пышных городах
Предвозвещали новую эпоху
Величественным валом голосов,

Растают в воздухе, подобно вздоху,
Толпою колченогих дураков
С рубцами древней славы на щеках.

Эдлеф Кёппен
Edlef Köppen
(1893-1939)

Родился в саксонском Гентине в семье врача. Когда началась война, молодой Кёппен успел только три семестра отучиться на философском факультете. Он спешно записался в добровольцы и вместе со своими бывшими одноклассниками отправился воевать. Юному идеалисту предстояло провести все четыре года войны на передовой, сперва на западном, потом на восточном фронте. Этот опыт оказался решающим в его личной и творческой судьбе, став основой главного произведения Кёппена, которое переиздаётся по сей день, — романа «Фронтовая сводка» (1930), составленного из реальных свидетельств, документов и вымышленных историй.
Ещё во время войны Кёппен публикует в журнале «Die Aktion» 19 стихотворений, написанных им в окопах. Из этих журнальных публикаций, а также антологии «1914-1916», выпущенной Францем Пфемфертом во время войны, взяты стихи для настоящего издания. Поэзия Кёппена несёт на себе чёткий отпечаток увлечения новыми приёмами экспрессионистской лирики: «распад языка», монотонность, прерывистость и мрачный колорит сближают её с произведениями Тракля, Эренштейна и других популярных в то время авторов.
После войны Кёппен тяжело страдал от перенесённых на фронте ранений, но более всего – от последствий психической травмы. Позднее он стал одним из первых радиодикторов Берлинского радио, но с приходом к власти нацистов был вынужден оставить работу. Роман его был запрещён как упаднический, а сам Кёппен вскоре умер от последствий ранения. На русском языке его произведения печатаются впервые.

Марш

Наши глаза, горячие и мокрые, уже ничего не видят.
Тяжко вращаются они меж толстых век.
Им в такт вяло ворочаются языки.
Долгий путь дерьмом
и испариной впечатался в наши лица,
Гнусными гримасами их перекосил.
Грудь стянуло цепкими когтями.
Руки волочатся в клубах придорожной пыли.
Колени впиваются в тело.
Как скорченные карлики, мы ползём,
Придавлены тяжестью собственных спин.
Ни песен. Ни разговоров.
Над нами бурчит шрапнель.
Никто не отступит.

Ночью

Меж обгорелыми трубами сожжённого дома
Уселась луна, таращится на горящее село
И воет.
Как покрывала, текут её слёзы по крышам.
Порой щёлкает затвор,
И пуля впивается в деревяшку или щебень.
Порой гудит орудие,
И с визгом свищут осколки,
Как летучие мыши.
Где-то вдали вопли штурмующих несутся по переулкам.
У подножия распятия мерцает череп.

Мёртвый город

По осиротевшим серым проулкам крадётся Ужас
Медленно и склизко в жирной злобе.
Костистым черепом глядит он в выбитую дверь,
Таращится на мёртвые стены, грызёт обугленные пороги,
Ощупывает тонкими пальцами чей-то труп
И слизывает набежавшую кровь.
Высунув руки в разбитое окно,
Выковыривает он последние осколки из рам
И со звоном швыряет на мостовую.
Забирается он, раззявив пасть, на угол дома,
Одним толчком валит фонарный столб
И скалится от удовольствия.
Порой он смеётся. И тогда содрогается город.

Лоретто

Герману Казаку

Целый день провести в тишине!
Целый день пролежать в цветах головой,
Вытянув расслабленно руки
И одну бархатную поющую мечту лелея:
Целый день — никого не убивать.

Антон Шнак
Anton Schnack
(1892 – 1973)

Родился в Баварии в семье жандармского командира. В 1915 году был призван в составе пехотного полка на западный фронт. По одним сведениям, вскоре он получил тяжёлое ранение, однако послужной список гласит, что Шнак на передовой пробыл два месяца, после чего был уволен со службы по болезни. За это время он успел поучаствовать в битве под Верденом, а также в нескольких мелких стычках на территории Лотарингии. Именно эти впечатления и легли в основу его последующих книг.
Военные стихи Шнака высоко ценились современниками: с 1917 года их публиковали берлинские журналы «Die Aktion» и «Das Tribunal». Его фронтовые записки в стихах вышли в 1920 году ограниченным тиражом под названием «Зверь схватился со зверем». До сих пор эта книга высоко оценивается литературоведами, по силе выразительности ставящими его в один ряд с английским «окопным классиком» Уилфредом Оуэном, а «Ночной пейзаж» некоторыми был признан «лучшим немецким стихотворением о войне».
Во времена Третьего рейха Антон Шнак был в числе 88 немецких литераторов, подписавших «обет верных последователей фюрера», опубликованный в немецких газетах. В 1944 году, под конец Второй мировой, он даже был вновь призван на фронт в ряды вермахта, окончательно закончив службу в американском плену. Популярность его таяла, и к концу ХХ века творчество Шнака было практически забыто. Лишь в 2003 году вышел двухтомник его избранных произведений.
На русский язык его стихи ранее не переводились. Настоящая публикация стала возможной благодаря любезному разрешению издательства «Elfenbein Verlag» и наследников поэта.

Ночной пейзаж

Луна – словно день, а по краю её – сиянья и блеска неверный покров,
То выше, то ниже, то есть, то исчез, таинственно призрачен; столь была ночь глубока;
Вот снова сиянье, деревня вдали, бела и застенчива, виден лес свысока
И сонная падь, где в потоках воды запутаны снасти, где кладбища, башни разбитых церквей, туманы ползут в виде влажных больших облаков,
Избушки, где спящие нежились, сон обволакивал их, полон дурманящих чар, животного блеска, и вдруг разошёлся по швам
Занавес туч; а за ним вдруг вспенилось море светил или царство ракет, из бездны прорвался свет,
Страшно бурля, раздавался гул по дорогам, выбежал некто во тьму с искаженным от горя лицом, глядя вослед
Летящим огням, слыша раскаты войны под землёй, видя, как мрак уступает пылающим городам.
Слышал позывы во чреве земли, неуклюжие, тяжкие, древние, слышал на улицах топот бегущих в разверстую ночь, в жуткую бурю на запад. – Слух трепетал
От сотен ударов молота фронта, от всадников, скачущих, торопливых, топочущих, всадников, мчащихся мимо, чтоб обернуться тенями, в ночи раствориться,
Биться до смерти, в траве лежать тяжело, коченея, руки покрыв пауками, струпьями – рот,
Сном крепчайшим– глаза, чтобы лбы мраком сковало, синие, восковые, преющие в дымной ночи,
Что, опадая, тенью сползла, надвигая свой купол с горки на горку над лесом и тленьем, над горем, над сотнями трупов стремясь распылиться,
Собой покрывая пропасть огней, хохот и морок, кресты и луга, муки, отчаянье, пепел, руины, погибшие сёла и топи болот…

Пленные французы

С южным разрезом рта… (Ты откуда? Откуда?): из леса глухого, с хутора дальнего в вечно весёлом Провансе; как могли они быть так темны,
С гладкими сальными волосами, как могли искриться глазами; один – отражение вязовой рощи,
Тёмно-зелёной равниной взращен, другой же – деревня, мшистая крыша, заросшая цветом, а третий – легче и проще,
Странно-мечтательный, Сена, Уаза, алжирские ночи, дома, побережье, тимьян, кружки дымятся, вином полны…
Руки алебастровые в навозе, в копоти пороха, лбы, как орехи коричнево-круглые, с берега моря и рынков галдящих, где прыгал в пёстрой блузе жонглёр,
Где женщина в поле лежала, нагая, спящая, грешная, дикая, где вечерами скрипка серебряная воспевала:
Месяца серп бронзовеюще-красный качающийся над Орлеаном, дым над Парижем, похоть бульваров, насмешки, убийства, туфли от Zéba, небо Лазурного берега всё в метеорах, в блеске изящного бала,
Женщин, брошенных в роще лимонной, жёлтой до невозможности; ещё один лежал на земле, наблюдая, как звёзды околевают, как седые часы отбивают в рокочущей тьме половину, оглашая плачем простор.
Полон ночью до лба, с синевою в глазах, меркнущий, пёстро-осенний, с морщинами в складках у губ, таинственно-искривлённых воспоминаньем о ветре в саду, о прелести ножек,
О сиренях и золотых жуках, о запахе боя, о газе. Кто мог так загорать: почти дочерна, кто мог так прохлаждаться в ночи, раскрытой до дна,
Где ходили они босиком по росе, где иволга пела в ветвях, где свет полз по пыльным каморкам, где распущенный локон игриво повис…
Один подбегал с глазами полными смерти, он видел её, выгонял её вон, с нею он спал, словно с женой, гладил её по изогнутой коже,
Словно не было ничего: покинутой им серебристой Жиронды, где паруса неспешно взрастают, как крылья, словно не было ничего: проклятого ужаса в карауле без сна.
Один истощённый пришёл, качаясь от слабости, многие истекали кровью, рёбра опалены, другой шатался, блуждая, третий пускал кольца дыма, иной говорил с южным акцентом,  и звучали слова, будто унылый сказочный свист.

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *