Поэзия как диета для усвоения мира — От редакции

Пока литературный мир мрачно проводит Год литературы, наблюдая то за тем, как старейший журнал «Звезда» собирает деньги на продолжение существования, то за разнообразием потемкинских литературных фестивалей, необходимых для быстрого и точного освоения неких бюджетов, то за лишенными надежды выступлениями старых знакомых на конференции «Журнальная России», — мы хотели бы освежить эту сгущающуюся атмосферу прямым вопросом: вы могли бы пояснить, зачем читать? Уточним: зачем взятому наугад человеку, проживающему здесь и сейчас в этой стране и культуре, читать стихи — то, что и так читается меньше всего? Прямота вопроса — штука неприятная, но его стоит так поставить хотя бы для того, чтобы диагностировать: ответ на этот вопрос массовому российскому читателю сегодня недоступен. Сегодня не существует похожей на большую конфету идеи чтения, которой можно было бы осчастливливать хоть каждого встречного. Ее нет — и это многое объясняет. Потому что во все эпохи эта идея имела довольно внятные очертания.

Давайте поупрощаем понимание поэзии. В карамзинскую эпоху поэзия — сердцевина галантной культуры, которой должен владеть любой претендующий на образованность и место в свете человек. Для поколения Жуковского и Андрея Тургенева — часть напряженной внутренней работы по самосовершенствованию. Для Пушкина — «божественный глагол» всепонимания в сочетании с «благородной простотой» выражения. Для Лермонтова — поле борьбы внутри титанической личности. Для Фета — чувственная, выключенная из разумного мира красота. Для Некрасова — острое гражданское зрение. Для Брюсова — короткий путь в мировую культуру. Для Блока — губительное предчувствие, прозрение о мире. Для Маяковского, как ни крути, — социальный заказ, сначала в футуристическом, потом в советском смысле. Для Мандельштама — «пучок смыслов», торчащих одновременно и отовсюду. У Есенина — последняя исповедь. У Пастернака — особый взгляд и путь художника. Для Евтушенко — публичный гражданский жест. Для Вознесенского — жест утверждения «поэтического взгляда» в социуме. Для Бродского — частный взгляд на общую метафизику. Для Высоцкого — голос другого человека, как правило, способного на поступок. Для Рейна — музыка земного и жалкого мира. Для Кушнера — поучительно неупущенная деталь. Для Чухонцева — тонкая линия мучительного земного мира, над и под которой — непознаваемое. Эту «историю русской поэзии в предложениях» можно продолжать, дополнять именами, уточнять. Но даже в таком виде эта история должна свидетельствовать о том, что у истории русской поэзии имеется большой запас идей относительно того, чем может быть поэзия.

В постсоветский период поэзия колеблется между двумя статусами — либо она высокий язык узкого профессионального цеха, либо экспериментальная социально-языковая лаборатория. Для внутреннего пользования такие идеи поэзии сгодятся. А к людям с ними идти неловко. Они-то тут причем? Между тем, в Год литературы по меньшей мере нормально размышлять о том, как донести до читателя идею поэзии. Поскольку цех, поживший некоторое время сам с собой, по большому счету, пришел к осознанию кризиса. О его сути много сказано — цех потерял массового читателя, проел материальные ресурсы, в какой-то мере оказался обобран, лишился критического авангарда и просто кадров. И вот мы хотели бы добавить еще один штрих к кризису — дефицит идей. При этом ответ на вопрос, зачем читать поэзию сегодня, должен породить именно цех. Потому что странно было бы ждать, что такая идея будет отлита в Министерстве культуры или правительстве, — должен же чему-то учить советский опыт.

Конечно, можно ничего и не менять. Как говорят интеллигентные люди, когда нужно объяснять, ничего не нужно объяснять. К тому же есть цифра, к которой цех постоянно апеллирует, — читает поэзию один процент населения. Замечательно. Но кто-то, наконец, должен сказать о том, что нет никакого одного процента читателей поэзии в России. Более того, если бы в стране с населением более 140 млн человек был 1% читателей, тут не было бы тиражей сборников у ведущих поэтов величиной от 500 до 1000 экземпляров. Один процент — это другой уровень развития цеха, безусловно желаемый уровень. Но этот уровень достижим только в случае, если столь популярное с некоторых пор самовыражение будет увязано в одну цепь с чтением и пониманием. Как это сделать?

Сегодня поэзия в лучшем случае имеет статус некой субкультуры — с отрывом проигрывая таким заморским увлечениям, как, например, йога. Это при том, что вряд ли кто будет спорить с тем, что русская поэзия по праву пребывает в статусе великой — по мировым меркам. Мы сегодня говорим о современной поэзии как об узкой культурной нише, подавляя желание высказаться о неестественности этой ситуации. Конечно, узкая, но — не настолько, чтобы малотиражный сборник известного русского поэта распродавался несколько лет.

Все это — затянувшееся предисловие к тому, чтобы предложить понимание поэзии, которое выгодно цеху и которое, возможно, будет понятно за его пределами.

В русской светской традиции еще со времен Тредиаковского укрепилось понимание поэзии, как определенного состояния души человека. Это не о тех вышедших в тираж образах поэтов, которые обязаны быть странноватыми, бледными, склонными к эпатажу и суициду. Нет, можно вернуться к истокам: поэзия — плодотворнейшее состояние открытости, эмоциональной и умственной, временной и пространственной, инстинктивной и культурной. Это то, чему сопротивляется современный мир, поделенный на мелкие фрагменты самыми разнообразными аналитическими машинами. Точно так членится и человеческое сознание, загоняемое в прокрустово ложе любыми бытовыми и профессиональными языками. А в поэзии возможно собирание мира и человека назад. Назад — к гармонии!

Изучение и освоение языка поэзии, думается, в наше время имеет глубокий антропологический смысл — уж точно не хуже, чем у йоги. Объяснить клерку, зачем ему читать сладкоголосые трели Фета, очень трудно, а вот предложить ему освоение языка, открывающего загнанное в рамки корпоративной культуры сознание, — это перспективнее, это — его язык. Люди у нас в последнее время стали больше заботиться о себе — о здоровье, физическом и психическом состоянии, знании языков. И кажется, вспомнить о том, что хорошо понимал еще Тредиаковский, сейчас — самое время. Поэзия сегодня очень нужна в самом простом и утилитарном смысле. Смысле умственной диеты, которая позволяет сохранить хотя бы идею целого человека и связного мира. Здесь и работа над собой, без которой не бывает чтения, и цель, в которой заложены такой оптимизм и энергия, что можно идти с поэзией в школы, университеты — куда угодно: её поймет любой.

В закладки: постоянная ссылка.

One Comment

  1. Три момента мне понравилось, хотелось бы их прокомментировать.

    1. Внимание к читателю: «Один процент — это другой уровень развития цеха, безусловно желаемый уровень. Но этот уровень достижим только в случае, если столь популярное с некоторых пор самовыражение будет увязано в одну цепь с чтением и пониманием».
    Это очень хорошо.

    2. Идея, что поэзия борется с отчуждением: «Собирание мира и человека назад», воедино.
    Идея хорошая и благородная, но здесь поэзия понята как инструмент борьбы с отчуждением. Поэзия-инструмент — вообще, инструмент — это то, что служит человеку для удержания его в пределах «нормы», «здоровья». То, что сохраняет его человечность. Но мне кажется, что западноевропейский гуманизм давно исчерпал себя, а что человек и мир разобщены, ожидаемая закономерность. Поэзия должна довести человека до осознания его новой, обезмиренной сущности. Человека, как и прежней поэзии, больше нет. Мы то, имя чему грядет — из поэзии.

    3. Поэзия для читателя — работа над собой, гигиена или дисциплина ума, подобно гигиене или дисциплине тела на занятиях йогой.
    Показательно само сравнение. Йога стала популярна как адаптированное занятие древнего закрытого восточного общества, эзотеризированная эзотерика. С одной стороны, это сопоставимо с тем, как поэзия движется К читателю. С другой, новые адепты йоги чувствуют себя именно посвященными, меняются — в смысле втягивания в проект человека, предположенный йогической закрытостью. Поэзия же, как показал автор, — открыта, каждый поэт толкует ее по-новому. Поэзия — это не то же самое, что она сама. Меняясь от лирики до современной поэзии, она предполагает различные воздействия на читателя. Поэтому в сравнении поэзии с йогой, практикой гигиены тела (и духа, конечно, ведь йога — это целая философия) я усматриваю попытку понимания поэзии как своеобразной психотерапии, механизма, адаптирующего человека к жизненной ситуации. С одной стороны, это «умственная диета», требующая «работы над собой», с другой — цель ее — сообразоваться с миром. Между тем, «гармония» в сложившихся условиях представляется понятием весьма сомнительным.

    «Нет, можно вернуться к истокам: поэзия — плодотворнейшее состояние открытости, эмоциональной и умственной, временной и пространственной, инстинктивной и культурной. Это то, чему сопротивляется современный мир, поделенный на мелкие фрагменты самыми разнообразными аналитическими машинами», — нет же, нет: «инстиктивная» открытость — возможна для мифологического сознания, метафоризирующего-сопричащающего себя и мир, доверяющего природе и обществу (племени) [Леви-Брюль]. А наш мир далеко не располагает к сопричастности с ним. «Культурная» открытость в изучении языка корпоративной культуры — это закрытость в данной культуре. «Временная» открытость при том, что мы подходим к времени с инструментами тайм-менеджмента, вообще невозможна. Поэзия — это сфера мысли, благодаря которой становится понятно, кем ты становишься.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *