Путешествия с дилетантом в поисках Мандельштама — рецензия

NerlerПавел Нерлер. Con amore: Этюды о Мандельштаме. — М.: Новое литературное обозрение, 2014. — 856 с.: ил.

≪Словарь синонимов≫, наткнувшись на слово ≪дилетант≫, отсылает к слову ≪любитель≫. Так что ничего уничижительного в таком определении нет, благо и название книги отсылает к тому же корню. А уж подбирать характеристики, связанные с природой любви и её воздействием на остальной мир, можно до бесконечности: она-де слепа, при этом движет солнце и светила, и т.д. Книга Павла Нерлера, одного из ведущих отечественных мандельштамо… нет, здесь уместнее будет не суховатое ≪ведов≫, а всё-таки сердечное ≪любов≫ — монументальное подведение итогов почти что полувековых штудий, охватывающих, как кажется порой, неподъёмно широкий круг тем, связанных с Мандельштамом. И лишний повод поразмышлять о литературоведческом дилетантизме, его плюсах и минусах.

Сам автор не без кокетства (вот оно, кажется, пожизненный и не самый приятный спутник дилетантизма) уподобляет свою книгу букету (с. 8), подчёркивая, что организована она благодаря связи ≪скорее сюжетной, чем систематической≫. Что ж, подхватывая предложенную метафору, можно сказать, что букет получился весьма разнородным, хотя и составленным весьма искусно и симметрично. Композиция проста и логична: основной массив текста обрамлён двумя скромными по объёму и подчёркнуто личностными разделами ≪Con amore≫ и ≪Слово и бескультурье≫. Первый соотносится с заглавием всей книги (последней на данный момент в библиографии Павла Нерлера) и носит наиболее биографический характер: это краткая история любви, от первого знакомства до апогея взаимоотношений. Здесь много подробностей, вносящих свежие и прелюбопытные штрихи в драматичную историю возвращения самого имени поэта, его биографии и его произведений, в отечественную литературу. Раздел же ≪Слово и бескультурье≫ рифмуется с памятной книгой ≪Слово и культура≫, ставшей в 1987 году настоящим потрясением: впервые за несколько десятилетий к отечественному читателю возвращался Мандельштам-критик, Мандельштам-теоретик искусства, Мандельштам-эссеист. Это, пожалуй, самый необязательный из цветов нерлеровского букета, ибо содержащиеся в составляющих раздел четырёх текстах сетованияпо поводу сегодняшнего упадка нравов и культуры вполне могут вызывать сочувствие и согласие, но в большинстве из них само имя Мандельштама смотрится слишком далековатым поводом для разговора.

Так что основа букета — три центральных раздела: ≪Солнечная фуга≫ (наблюдения и анализы, связанные собственно с творчеством Мандельштама), ≪Мандельштамовские места≫ и ≪Современники и современницы≫ (тут названия говорят сами за себя). ≪Солнечная фуга≫, впрочем, посвящена не только текстам самого героя книги, но и его отражениям в творчестве других — например, в рассказах Варлама Шаламова ≪Шерри-бренди≫ и ≪Сентенция≫. Здесь много тонких наблюдений, вроде проницательнейших характеристик композиционных особенностей ≪Путешествия в Армению≫, позволяющих убедиться в исключительно прочной мотивной структуре этого внешне импрессионистически привольного очерка. Есть и заметки, имевшие в своё время публикаторскую ценность (скажем, ≪“Мяукнул конь и кот заржал…”: шуточные стихи≫), но теперь воспринимающиеся как не очень важные (к тому же в этой заметке Нерлер упорно, как повелось ещё со времён подготовленного им ≪чёрного≫ двухтомника 1990 года, продолжает принимать за чистую монету рассказанный Валентином Катаевым в книге ≪Алмазный мой венец≫ эпизод совместного с Мандельштамом сочинения агитстихов, скорее всего, как и большая часть ≪Венца≫, являющийся плодом буйной катаевской фантазии). Наконец, некоторые работы этого раздела заставляют забыть о том, что автор — не профессиональный филолог. Так, исследование ≪Метрические волны и композиционные принципы позднего Мандельштама≫, основанное на фундаментальном наборе наблюдений над метрической организацией воронежских стихотворений, позволяет с достаточной обоснованностью делать выводы о смысловом и образном единстве этого самого ≪тёмного≫ периода мандельштамовского творчества, давая возможность видеть в ≪Воронежских тетрадях≫ не разрозненное собрание текстов, а книгу стихов в том значении, которое закрепилось за этим словосочетанием с символистской эпохи.

И в то же время в этом разделе с глубокими и тонкими работами соседствуют и другие, порой не уступающие первым по основательности и широте используемого материала, но относящиеся уже к другой стороне книги Павла Нерлера — не к осмыслению, изучению, истолкованию Мандельштама, а к, скажем так, либеральному мифу о Мандельштаме. Этот миф хорошо известен, он рождался ещё в 1960-х годах, у его колыбели стояли Ахматова и Надежда Мандельштам, его пестовали и утверждали очень разные, порой вполне далёкие от либерализма люди — от Эренбурга до Аверинцева. Миф этот был неизбежен, его готовили и сама судьба поэта, и его личность, и — даже — его творчество. Здесь не место разбираться в исторической обусловленности этого мифа, но обойти его вниманием никак нельзя, ибо без него уже непредставимо само имя Осипа Мандельштама. В основе мифа — история о трагическом противоборстве поэта и априорно враждебного ему мира, мира, приобретшего в данном изводе черты советского строя и олицетворённого фигурой Тирана — Сталина.

Попадая в мифологическое пространство, любовь слепнет. Мандельштам для Нерлера прав во всём и всегда. Так происходит в одном из наиболее объёмных текстов ≪Солнечной фуги≫ —≪Битва под Уленшпигелем≫, посвящённом известному сюжету биографии Мандельштама —конфликту с А. Горнфельдом по поводу перевода ≪Легенды об Уленшпигеле≫. Этот конфликт прекрасно знаком всем читателям Мандельштама по ослепительно яростному и ослепительно же несправедливому же рассказу о нём в ≪Четвёртой прозе≫. И.то, как повествует об этом конфликте Нерлер, великолепно иллюстрирует слепую самоотверженность любви в отстаивании своей правоты.

Оппоненты Мандельштама в этом, признаться, рисующем всех его участников в не самом приглядном виде противостоянии для Нерлера кругом неправы. Куда девается в таких случаях его наблюдательность и чуткость к слову! Даже небрежность нет-нет да и проникнет на страницы книги —например, ответственный редактор ≪Литературной газеты≫ в 1929-30 годах Канатчиков на одной и той же с. 97 именуется то Сергеем, то Семёном. Вот находит Нерлер в письме критика и историка литературы Абрама Дермана слова о том, что ≪Уленшпигель≫ — ≪оброчный мужик≫ Горнфельда, и торжествует: ≪фундаментальная для этой истории констатация≫ (с. 92), штрих, вполне, мол, наглядно рисующий меркантильность мандельштамовского противника. А ведь само это выражение — из Пушкина. Именно своим ≪оброчным мужиком≫ назвал Пушкин Пугачёва 20 января 1835 года в письме Павлу Нащокину, и вряд ли при этом он стыдился столь откровенного признания. Дерман, литературовед весьма эрудированный, наверняка сознательно воспользовался этим пушкинским шуточным образом. Но Пушкину можно, а Горнфельду нельзя?

И так обстоит дело не только в ≪Битве под Уленшпигелем≫. Ещё в первом разделе книги Нерлер, говоря об издательской судьбе Мандельштама, мимоходом поминает ≪фантасмагорическую историю и сюрреалистическую переписку с В.Д. Бонч-Бруевичем относительно приобретения мандельштамовского архива Государственным литературным музеем. Автор бессмертного опуса “Ленин на ёлке в Сокольниках” не только ни в грош (буквально!) не ценил архив и всё наследие бывшего акмеиста, он считал себя ещё обязанным объяснить фондообразователю свои мотивы и свои критерии≫ (с. 42).

Один известный шаг сделан — и Бонч-Бруевичу ставится в строку всё. При этом неправда то, что Бонч ≪в грош не ценил≫ мандельштамовский архив — пятьсот рублей он за него всё-таки предлагал. Что криминального в том, что директор Литмузея объясняет одному из потенциальных фондообразователей свои мотивы и критерии (кстати, письмо Бонча носит вполне уважительный характер и явно щадит чувства адресата)?

И причём тут ≪Ленин на ёлке в Сокольниках≫? А архив Андрея Белого Бонч-Бруевич оценил в 10 тысяч — и что, тут же перестал быть ≪автором бессмертного опуса≫? И если уж на то пошло, оценка производилась коллегиально, цифру называл один из крупнейших отечественных филологов Н.К. Гудзий, и голос Бонча был важным, но не решающим. Но миф не знает полутонов и нюансов. Можно не утруждать себя аналитичностью и доказательностью. Спору нет, судьба Мандельштама трагична до предела, и повествующий о последних днях его жизни в лагере тот же ≪Одиннадцатый барак≫ производит совершенно неизгладимое впечатление. Но повод ли это для не заботящейся о достоверности и точности идеализированной картинки?

Миф и в дальнейшем даёт о себе знать — не только в конкретных оценках и высказываниях, но и в построении книги. Вот ещё один цветок из нерлеровского букета — раздел ≪Современники и современницы≫. Пятнадцать этюдов о тех, кто был так или иначе связан с Мандельштамом — через судьбу (Надежда Мандельштам, Наталья Штемпель, Ольга Ваксель), через творчество (Ахматова, Валентин Парнах), через посмертное воскрешение (Николай Харджиев). Здесь проявляется оборотная сторона всякого, даже самого талантливого, дилетантизма — отсутствие самодисциплины, неумение отбирать и отказываться. Очерки о Ходасевиче, Бенедикте Лившице, том же Парнахе включены в книгу о Мандельштаме по совершенно натянутому признаку — с одним был знаком, книгу другого оценил, третьего вроде бы вывел в ≪Египетской марке≫. Но сами очерки ничего нового об этих фигурах не содержат, представляя собой эмоциональный, но поверхностный пересказ их биографий и характеристики творчества. Их связь с Мандельштамом не осмыслена и не раскрыта, хотя в случае с тем же Лившицем возможности для более глубокого анализа именно творческих перекличек явно наличествуют. Но Нерлер упускает их, зато, одержимый стремлением мерить своего героя самой высшей меркой, не замечает, как впадает в совершенно зощенковское предположение, касаясь Тютчева: ≪…Мандельштамовские родители вполне могли бы быть с ним лично знакомыми: ведь он умер в Царском Селе всего за 18 лет до того, как Осип Мандельштам в Варшаве родился≫ (с. 506). Словом, ≪Моя же бабушка, ещё того чище, родилась в 1836 году. То есть Пушкин мог её видеть и даже брать на руки. Он мог её нянчить, и она могла, чего доброго, плакать на руках, не предполагая, кто её взял на ручки. Конечно, вряд ли Пушкин мог её нянчить, тем более что она жила в Калуге, а Пушкин, кажется, там не бывал, но всё-таки можно допустить эту волнующую возможность≫. Вот только хотя Царское Село — городок маленький, но круг общения у Фёдора Ивановича и Эмиля Вениаминовича был всё-таки несколько не один и тот же. Словом, многим этюдам из этого раздела очень не помешал бы строгий редактор — ещё на стадии подготовки книги.

Сказанное относится и к разделу ≪Мандельштамовские места≫, в котором тоже отменнейшие удачи соседствуют с этюдами, непонятно зачем включёнными в книгу. Великолепен текст ≪“На западе, у чуждого семейства…”: семестр в Гейдельберге≫ — одновременно вдохновенный и предельно скрупулёзный, полный вкусных подробностей очерк о быте и нравах знаменитого германского университетского города в пору мандельштамовского недолгого пребывания в нём.

Менее захватывающ, но не менее фундаментален очерк о Париже. И тут же — совершенно необязательный этюд ≪“Город, знакомый до слёз…”: Мандельштам и Петербург≫: ну как о Мандельштаме — и без Петербурга? Поэтому — для галочки? — следует очень краткий пересказ общеизвестного с хрестоматийными цитатами. Очерк о мандельштамовском Воронеже ценен детальными сведениями о круге общения Мандельштама в этом городе, но решительно ничего мы из него не узнаем о самом Воронеже — скажем, о том, каким он был в пору мандельштамовской ссылки. А ведь город, прямо скажем, не из последних. Неожиданная, на первый взгляд, удача — очерк ≪“Американ-бар”: Мандельштам и Америка, Америка и Мандельштам≫. Неожиданная — потому что вроде бы где Мандельштам и где Америка? Но Нерлер, опираясь на несколько мандельштамовских текстов, даёт тонкий и точный анализ проблемы, выявляя культурологический её пласт. И тут же вновь срывается в либералистское мифотворчество,походя бросая: ≪Иначе говоря, Мандельштам ощущал себя причастным к своеобразной чаадаевской традиции — традиции тех, кто, побывав на Западе, нашёл в себе достаточно сил, чтобы не остаться там навсегда и вернуться≫ (с. 352). То есть возвращение на родину — это подвиг, это неслыханное напряжёние сил. Надо ли говорить, что к Чаадаеву это не имеет никакого отношения — ни в прямом, ни в переносном смысле, да и к Мандельштаму не так уж применимо.

Отдельная тема — приложенные к основному корпусу текстов выдержки из дневников автора за 1981 — 1984 годы, а именно та их часть, которая связана с издательской, околоиздательской и другой посмертной судьбой мандельштамовского наследия. Они необычайно интересны и полны незаменимых подробностей (вроде, например, беседы с переводчиком Игорем Поступальским).

Словом, книга в целом являет собой крайне неровный сборник текстов, сочетающий завидные взлёты с удручающими падениями. Одно из неизбежных проявлений дилетантизма в чём бы то ни было — неготовность пожертвовать тем, что порой только кажется важным. И здесь книге бы никак не помешал взгляд профессионала — издателя или редактора, бестрепетно сократившего бы слабые и необязательные её главки. Сборник потерял бы в весе, но выиграл бы в весомости. И уж совсем не стоило бы автору включать в книгу отрывки из собственных стихотворений. Уж больно они проигрывают в контексте остальных поэтических цитат.

Игорь Ратке


Ратке Игорь РудольфовичРатке Игорь Рудольфович — литературовед, 1964 г.р., кандидат филологических наук, доцент кафедры филологии и искусства Ростовского института повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования. Круг профессиональных интересов: история русской литературы XIX-XX веков, актуальные проблемы современного литературного процесса, анализ и интерпретация литературного произведения.

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *