Александр Соболев — Стихи

Александр Соболев 2Александр Соболевпоэт. Родился 1952 году. Окончил Ростовский университет по специальности «физик». Работал в области технологии микроэлектроники, вычислительной техники. С 1995 года работает в области медицинской электроники, инженерной поддержки магнитно-резонансных томографических комплексов. Писать начал поздно. Автор поэтических книг «Дважды в реку» (Таганрог, 2005), «Настоящее имя вещей» (Таганрог, 2007), «Горный арык» (Таганрог, 2010), «Медитация на рисовом зерне», (Ростов-на-Дону, 2012). Лауреат премии журнала «Ковчег» за 2006 г. Член ростовского отделения Союза российских писателей. Живёт в Ростове-на-Дону.


ЗЕЛЁНЫЙ И БЕЛЫЙ

Этот ивовый лес, драгоценный квезал [1],
даже целая стая с хвостами до трав
и до ряски речной, где растёт стрекоза
на осоке. Где солнце подвергло с утра
перекрёстной атаке зенита и вод
бедолаг-рыбаков. Где в дремучей жаре —
многомерного чувства избыточный код,
стрекозы голубое тире.

Этот перистый лес и для нас берегли.
Мы его толмачи и его же улов,
мы следим, как восходит энергия глин
по канатам из хмеля в рангоут стволов,
и от влаги парной, от ленивой воды,
от соблазна — уйти не останется сил,
хоть купаться не след, потому что следы
по колено впечатаны в ил.

Он растёт полосой на краю у полей,
у границы разумно устроенных нив,
обрамляя протоки державы своей
и морёные ветки туда уронив,
позволяя душе отдохнуть от забот,
потому что сейчас ничего ни болит,
и любую беду загрунтует собой
эта чернь или зелень земли…

Опрокинута в небо, растений поверх,
ты притихла на тёплом пригорка плече,
но другой окрылённый, поэзии стерх —
он взмывает сквозь гребень отвесных лучей,
отпуская грехи и прощая глухих,
отражая пернатым своим молоком
совокупность стихов, и стрекоз, и стихий,
и встающих над ним облаков.

[1] Священная птица майя

МЕДИТАЦИЯ НА КРАСНОМ ГЕОРГИНЕ

В осеннего воздуха медленный ток
небрежной рукой вплетена паутина,
и мощный, раскидистый куст георгина
венчает прекрасный цветок.

Как слизень, в слепом летаргическом трансе
сквозь влажные дебри пластинчатой чащи
своё существо незаметно влачащий —
так взгляд, замирая на каждом нюансе,
скользит осторожно по зелени тёмной,
вдоль русел прозрачного терпкого сока,
сквозь тени и блики восходит истомно
к цветку без греха и порока.

Не темпера, не акварель, не сангина
смиренно творили цветок георгина,
но плотное масло, мазок за мазком.
Он алый, как крест на плаще паладина,
и тёмно-багрова его середина,
и с телом планеты извечно едина,
и звёздам он тоже знаком.

Он в душу вмещается полно и сразу,
и в ней позабытый восторг воскресает,
и пиршество глаза — на грани экстаза,
когда откровением вдруг потрясают
отшельника — лики на створках киота,
а кантора — громы классической фуги,
спартанца — кровавая рана илота,
любовника — лоно подруги.

Он цвета любви, полыхающей яро,
родник нестерпимого красного жара…
И поздние пчёлы стремятся к летку,
вкусив от его бескорыстного дара,
и солнце — сверкающей каплей нектара!
И первая чакра моя, муладхара,
раскрыта навстречу цветку!

СТАРИК

…Этот шаткий шаг при прямой спине,
и замявшийся воротник…
Плоскодонной лодкой на злой волне
по бульвару идёт старик.
Он гордится статью своих костей
и забытых женщин числом.
Он годится внукам чужих детей,
как верблюд или старый слон —
но не любит смех, и поборник схем,
и живёт, как велят врачи…
Он судья для всех, но на пользу всем
исключён из числа причин.
Он заспал грехи и счета закрыл.
Под неистовый стук часов
он с экранов цедит бразильский криль
через сивую ость усов.

…Этот серый день, этот день сырой
нахлобучил седой парик…
Бормоча порой, под морщин корой
по бульвару идёт старик.
Для него лучится с афиш Кобзон,
а с дешёвых листовок — вождь…
Он опять забыл в магазине зонт,
и поэтому будет дождь.

***

                                                     «Если не будете, как дети…»

Забыл о тусклых, его — запомнил. Он был недлинный.
Как будто — день, и на ум пришло мне
идти долиной.
По палой хвое, по мягким тропам, не знавшим пала,
и по полянам с густым сиропом
нога ступала.
Мело пыльцой над лесной округой, беспечной силой
сияло небо и по заслугам
наградой было.
Горбатый корень, валежник влажный, резные лозы —
всё отзывалось на эту жажду
мгновенной грёзой,
то муравьями, то муравою ступней касалось,
плелось желанием и мечтою…
Опять казалось,
что спелым будущим день наполнен, как рот — малиной,
и жизни полдень! Чуть-чуть за полдень
перевалило,
где сытно пахнет с корзинкой в рифму грибной мицелий,
кораблик солнца минует рифы,
чудесно целый,
струится, светится напоследок спиральным светом,
и хмель по вантам то так — то эдак,
то там — то этам…

Одушевлённый и каждой частью во мне продлённый,
он знал, как лёгок, красив и счастлив
полёт подёнки,
он был любовным напитком лета и аналоем,
он звал ребёнка, он ждал привета,
он пах смолою,
корой сосновой оттенка чая, лесным левкоем…
Он жил единым своим звучаньем,
своим покоем.
Недолгий, он дорогого стоил. На белом свете
мы были — целым, нас было — двое,
и с нами — Третий.

ЧУТЬ-ЧУТЬ ИНОЕ

Утро и Море, — мир акварельный!..
Гаваней крики, рынков соблазны.
Блики на бивнях таранов галерных.
Разноязыки, разнообразны
люди и страсти.
Туда — без опаски,
разом шагнуть… Или просто всмотреться,
как примеряет гротескные маски
солнцем любимая древняя Греция.

Маститый ритор, седой и курчавый,
успешный в искусстве писать доносы,
клиента ждёт, опершись величаво
на свой резной кипарисовый посох…

Гроза и горе Пелопоннеса —
пират присматривает подругу…

Купец, спаливший во славу Гермеса
чужими руками чужую фелюгу,
нарядный, идущий смотреть дискобола,
во рту катающий косточку финика…

Ты сам, лицо опускающий дóлу
с кривой усмешкой старого киника…

Кулачный боец, напустивший лужицу
кровавой слюны и костного крошева,
с песка приподняться напрасно тужится…

Купивший девчонку-наложницу дёшево
поэт, скандирующий на агоре
напыщенный стих о гетере Лесбии…
…Ангел с глазами, таящими горечь,
ангел с меча пламенеющим лезвием…

Ночь над Элладой. Море мерцает.
В мире — ни зла, ни страха как будто…
Лодки, наполненные тунцами,
держат на север, к рыбацкой бухте.
Спящих рабов расслаблены спины,
спят винограда тёмные плети,
а на холме у храма Афины
между колоннами бродит ветер.
В дом проникая сквозь ставни неплотные,
трогает пламя в узорных плошках…

В комнате — две египетских кошки,
слуга, и в кресле — начальник сотни.
Он цедит сок, слугою налитый
из звонкой глины, (стекла? фаянса?)
забыв Кирену, где смял гоплитов
и их убивал, как Ахилл — троянцев.
И он не помнит могильной глины
и мертвых улиц с вороньим граем:
он слушает флейту младшего сына,
а мальчик играет, играет, играет…

Безвестный скульптор на козьих шкурах
лежит, насытившись девы стоном,
лежит и думает полусонно,
как завтра утром, в честь Эпикура
он будет зачатье статуи праздновать,
как будет, оставив горячую талию,
резцами из мрамора пальцы выпрастывать,
тянущие ремешок сандалии…

Три друга, поклонники Демокрита,
в прохладном саду под старой оливой
сидят на траве, холстиной покрытой,
беседой о сути мира счастливые.
Там сыр, и смоквы, и чаши трёхлетнего
в мудрой пропорции с горной водою…

Подсвеченный лунным великолепием,
пастух молоко вечернее доит.
В верёвках мускулов руки смуглые,
он стар, ему шестьдесят без малого.
И лунное олово с медью углей
сплавляются в бронзу лица усталого.
Чуть-чуть иного рисунка, чем ныне,
Весы и Дракон, Береники Волосы…
…Тихо смеются ручьи в долине
и ангел, раскрывший Небо над полисом.

ИСКАТЬ ЧЕЛОВЕКА

Давно не чту ни вождей, ни чина.
Но есть в миру, что столь многолюден,
не шанс, а, может быть, лишь причина
найти особого homo ludens [2].
Не чудодея и не мессию,
не супермена в седьмом колене,
но человека природной силы
и капитана своих волений.
По искре взгляда, по стилю жеста
искать Зачинщика, VIP-персону,
из тех, кто крепок причинным местом,
умом, пером, мастерком масона;
умеет делать добро, сюрпризы,
попытки, вещи и личный выбор;
кладёт начала, концы и визы,
а то и камни — при слове «рыба»…
И он готов, коли что, к расчёту,
и он спокоен всегда к награде.
А если спросят, какого чёрта
он тут присутствует и играет,
во что и с кем, из каких коврижек —
таким об этом и знать не надо.

Когда — подале, когда — поближе —
он слышит голос своей монады.
Она, голубушка, лучше знает,
зачем жильём себя наделила,
почём ему эта боль зубная,
которой группы его чернила.
Свою решимость на красном, чётном
и блок, всегда для него опасный,
он ставит именно против чёрта
во всех личинах и ипостасях.
Он дарит миру с себя по нитке,
мешая аду, поодаль рая,
играя Гессе, Шекспира, Шнитке,
судьбой и жизнью своей играя.
…Азарт и смелость сильнее тягот,
но только это не те лекарства,
пока Косая стоит на тяге
и бьёт на выбор себе бекасов.
А значит — верьте или не верьте —
среди забот о любви и корме
играть приходится против смерти
в её отвратной и пошлой форме.

Хотел бы стать не жрецом — скорее
простым статистом его мистерий, —
но лишь бы вымпел единый реял
над мистагогом и подмастерьем.
Сыграть хоть тайм, непреложно помня,
что в этой лиге хотят не славы,
прийти хоть словом ему на помощь…

Когда маэстро отправят в аут —
играть без правил, играть без судей,
ножу ответить своим дуплетом,
отдав ферзя (и игру, по сути) —
не сожалеть никогда об этом.

А у надежды — чуднáя доля:
она старается тихой сапой
оставить оттиски на ладонях,
пометить лица секретным крапом.
Приметой блёклой и ненадёжной
она кочует по всем обновам.
Но мне она — на любой одёже
звездой Давида, тузом бубновым,
шевроном, бляхой и голограммой,
значком партийца, цветами клана.
И вот на прочных и многогранных —
ищу отличку такого плана:
пешком по будням, с горящей плошкой,
(пространство — здешнее, время — наше)
чтобы вести игру не оплошно,
чтобы при встрече своих спознаша.


[2] Человек играющий (лат.)


В закладки: постоянная ссылка.

One Comment

  1. Pingback: Стихи А.Соболева — в «Prosodia» №3 | Союз pоссийских писателей

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *