Переведи меня через бесплодную землю

Tomas_Sternz_Eliot__Besplodnaya_zemlyaЭлиот Т.С. Бесплодная земля / Изд. подгот. В.М. Толмачёв, А.Ю.Зиновьева. — М.: Ладомир: Наука, 2014. — 528 с., ил. (Литературные памятники).

За последние годы это издание, пожалуй, бьёт рекорды по соотношению страниц, приходящихся на помещённые под одной обложкой заглавное произведение и традиционные для серии приложения. Собственно поэма занимает примерно шесть процентов объёма книги — 30 страниц из 528 (к тому же и эти страницы надо бы делить пополам — «Бесплодная земля» дана в оригинале и в, пожалуй, самом знаменитом русском переводе, принадлежащем Андрею Сергееву). Плюс авторские примечания — ещё 13 страниц. Остальное — то, за что, как правило, ценятся «Литпамятники» — дополнения: первый вариант поэмы, отзывы современников, книга элиотовских эссе «Священный лес», статьи и комментарии составителей, прежде всего В. М. Толмачёва. Так что марку книга держит — и не только в количественном, но и — почти без оговорок — качественном отношении.

Элиот нам не чужой. От поэтического некролога, в котором Бродский воздал усопшему едва ли не наивысшую из возможных похвал, от памятной ещё многим изящной книжечки 1971 года «Бесплодная земля: Избранные стихотворения и поэмы», сделанной едва ли не лучшими тогдашними критико-переводческими силами (Андрей Сергеев, Ясен Засурский, Владимир Муравьёв), через многочисленные переводы и издания 1990-х, как поэзии, так и критической прозы — своё, пусть и не очень заметное, место в русской культуре он занял прочно. Пожалуй, лишь его стихотворная драматургия, за исключением «Убийства в храме», всё ещё не переведена как должно. Так что от новой книги ждёшь прежде всего прорыва — и, надо сказать, в целом ожидания сбываются.

Почему «в целом»? По пунктам.

Первое. Исключительно интересна первая версия поэмы — с почерпнутым из Диккенса заглавием «Он читает полицейскую хронику на разные голоса». Именно благодаря ей становится понятно, как рос и менялся (не без, понятное дело, помощи Эзры Паунда, первого редактора поэмы) Элиот: как саркастический урбанист, меланхолик не без кокетливости, автор жюльлафорговских полунатуралистичных зарисовок мира скуки и похоти преобразился в создателя одного из важнейших произведений если не всего столетия, то уж его первой половины точно. Сокращение объёма первой и четвёртой глав, в первозданном виде представлявших собой нечто вроде той самой полицейской хроники, полифоническое сплетение монологов и реплик, принадлежащих почти неразличимым в общем потоке скорбных сетований и разбитых надежд героям и героиням, явно улучшило текст, сделав его более цельным. Но: в переводе В.М. Толмачёва не обошлось без некоторых погрешностей, тем более досадных, что английский текст первого варианта поэмы, в отличие от окончательного, в издании почему-то отсутствует. Например: «закрытый авто» (с. 64) — правильнее всё-таки «закрытое», согласно, скажем, последним словарям. На с. 71 по-евтушенковски срифмованы «власть» и «палас», хотя в целом рифмовка близлежащих строк точна. Несколько неуклюже смотрится на с. 72 «спросон» — более привычен всё же вариант «спросонок». На с. 79 фигурируют «мыши с детскими лицами» — вот в этом случае невозможность обратиться к оригиналу особенно удручает, поскольку и по контексту, и по соответствующему месту в «Бесплодной земле» вроде бы ясно, что речь идёт о летучих мышах (в поэме — «and bats with baby faces», в переводе Сергеева — «Нетопыри свисают книзу головами»), что, конечно, существенно меняет картину. Мелочи — но, повторюсь, досадные.

Второе. Комментарии. Их много. Их очень много. Они подробны. Они чрезвычайно подробны. Читать их — истинное наслаждение, такую эрудицию демонстрируют составители, находящие в строках и словах Элиота всё новые и новые аллюзии и реминисценции. Добросовестность и дотошность В.М. Толмачёва и А.Ю. Зиновьевой вызывают искреннее восхищение. И всё же… Рискну показаться чрезмерно придирчивым, но порой трудно избавиться от ощущения, что эти комментарии не так уж много проясняют в самой поэме. Признаться, примечания самого Элиота к «Бесплодной земле» всегда казались мне чуточку мистифицирующими, чуточку насмешливыми (с чем-с чем, а с этим делом у Элиота всегда всё было хорошо), немного водящими за нос того гипотетического доверчивого читателя, который, оробев перед зашифрованностью поэмы, написанной к тому же на нескольких языках, рискнёт обратиться за разъяснениями к самому автору и с ошеломлением обнаружит, что большинство примечаний не столько проясняют образы и мысли, сколько ещё пуще их затуманивают или лукаво кивают на якобы неоценимо важный первоисточник. Так что комментарии составителей безусловно интересны, но скорее как культурный фон, как панорама двух эпох — элиотовской и нашей. Увы, и тут не обошлось без небольших шероховатостей. Вот на с. 383 появляется упоминание о гибели «предводителя ордена тамплиеров Я. Моле (проклявшего при казни европейских королей)». Положим, имя Великого магистра храмовников в отечественной традиции всегда писалось как Жак де Моле, да и проклял он, согласно самой устойчивой легенде, не «европейских королей», а всего лишь папу Климента V и короля Франции Филиппа Красивого. На с. 390 австрийская императрица именуется Элизабет, что опять же немножко не в духе привычного нам написания имён европейских монархов в латинизированных версиях (Елизавета). Ну и, наконец, не столько неточность, сколько спорное утверждение: в комментарии к строчкам из первого варианта поэмы (« — Наступило что-то вместо рассвета, / Другая тьма, текущая поверх туч, / И где-то впереди, там, где небу и земле / Положено встречаться, белая линия, / Длинная белая линия, стена, / Барьер, к которому нас несло» — с. 76) высказано следующее предположение: «Возможно, в этом пассаже обыгрывается рассказ Улисса о гибели его судна: “Когда гора, далёкой грудой тёмной, / Открылась нам; от века своего / Я не видал ещё такой огромной.<…> и море, хлынув, поглотило нас” (Данте. Божественная комедия…)» — с. 433. На мой взгляд, здесь уместнее видеть аллюзию не на Данте, а на «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» Эдгара По, с которым, согласно самому В.М. Толмачёву, «связаны… истоки книжных интересов» Элиота (с. 278). Совпадают цвет преграды (белый и у По, и у Элиота, в отличие от тёмной дантовской), а также появляющиеся в соседних строчках поэмы образы, связанные с темой полюса, сюжетообразующей у По (медведи, лёд). К тому же у Данте фигурирует гора, а у По и Элиота — именно стена, преграда, завеса. Впрочем, настаивать не буду.

Третье. «О “Бесплодной земле”». Раздел, включающий высказывания и критические отзывы от Вирджинии Вулф до Клинта Брукса-младшего. Безусловно, один из самых интересных и необходимых в книге. Читается на одном дыхании. Мнения и наблюдения захватывающе интересны — даже, скажем, рецензия Чарльза Пауэлла, в целом исчерпывающаяся заголовком «Сколько бумаги переведено зря». Даже работы Фрэнка Ливиса или того же Брукса-младшего, исполненные самолюбования и предельно уводящих в сторону комментариев вплетаются в общий хор и дополняют его.

Четвёртое, последнее и самое субъективное. Эссе самого Элиота. Не то чтобы этот раздел был лишним — напротив, он важен и ценен. Но читая его, постепенно начинаешь подозревать, что много лет незыблемо державшаяся высокая репутация Элиота-критика преувеличена. Он капризно категоричен в суждениях. Его сетования по поводу того, что Блейку «не хватало основы в виде общепринятых и традиционных идей» (с. 260) чем-то неуловимо напоминают ту снисходительную интонацию, с которой Д. И. Писарев поучал за недостаток образованности А.С. Пушкина. Его статьи о Бене Джонсоне или Филипе Мэссинджере полны вкусовых суждений, слабо подкреплённых доказательствами, а из знаменитого эссе «Традиция и индивидуальный талант» сложно понять, что же всё-таки такое та самая поминаемая исключительно с придыханиями Традиция. Но всё встаёт на свои места, если видеть в элиотовских статьях «прозу поэта», а не действительно непогрешимый и целостный комплекс эстетических суждений. В этом случае и непомерная субъективность, и слабость аргументации становятся не недостатками, а особенностями — как, скажем, у Цветаевой.

Итак. Памятник литературы занял достойное место в «Литературных памятниках». Именно совокупность всех вошедших в увесистый том текстов ещё раз помогла понять вещь в общем-то предельно простую. «Бесплодная земля» — не только сборище цитат и намёков, не только центон и не просто на скорую руку сшитое воедино причудливое многоголосье. Будь это так, Элиот стал бы просто одним из, постмодернистом до постмодернизма. Хаос фрагментов, ремарок, реплик, намёков и обрывков, то пикирующий в ядовитый натурализм, то взмывающий в пророчески гибельные выси, теряющий в этих полётах то знаки препинания, то цельность фабулы, на самом деле прочно держится на главном, на том, что одним из первых подметил Эдмунд Уилсон: на сквозном, сильном и простом чувстве — яростном желании выйти из Waste Land, обрести воду в пустыне, навести порядок в своих землях. Не зря же поэма окольцована отсылками к Данте — в первой и в последней главах. Но если в первой главе это реминисценция из «Ада», то в пятой — из «Чистилища». Это и есть путь Элиота — путь от смерти к жизни. Поэтому тем, кто помог ещё раз это увидеть, а именно составителям и переводчикам, можно быть только благодарными.

Игорь Ратке


Ратке Игорь РудольфовичРатке Игорь Рудольфович — литературовед, 1964 г.р., кандидат филологических наук, доцент кафедры филологии и искусства Ростовского института повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования. Круг профессиональных интересов: история русской литературы XIX-XX веков, актуальные проблемы современного литературного процесса, анализ и интерпретация литературного произведения.

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *