Счастливый Юра Цветков

Юрий Цветков. Синдром СтендаляЮрий Цветков. Синдром Стендаля, М.: ОГИ, 2014. — 62 с.

Об этой книге надо бы написать коротко, просто, радостно и при этом — неожиданно. Именно такой она и сама представляется мне.

И если бы я мог написать упомянутым образом, я начал бы вот с чего.

В те незапамятные годы, когда на землю время от времени падали то дождь, то снег, и люди всякий раз находили в этом что-то удивительное, существовала художественная школа, название которой происходило от слова «впечатление». Художники из этой школы настолько любили солнечный свет во всех его проявлениях — от светло-жемчужного, пробивающегося сквозь туман, до яркого, бьющего в глаза, что решили впустить этот свет в свои полотна, чего до них не делал никто. Если такому художнику приходила в голову мысль изобразить, скажем, похороны — он концентрировался не столько на печальной толпе, идущей за гробом, сколько на бликах, которые пробившийся из-за тучи луч солнца бросает на лакированную крышку гроба, на солнечных пятнах на чёрном платке вдовы, проходящей под лиственным деревом — и всё это не из неуважения к таинству ухода, а наоборот — от признания торжества продолжения жизни даже в её сменяемости. От радости хода времени, а не ужаса его, как раньше. Аполлоническое — не в противовес дионисийскому, а как дополнение к нему.

Поэт, следующий тому же принципу, пишет примерно так:

Здесь рифмуется всё:
Земля и небо, воздух и хлеб,
Страсть и вода, огонь и забвенье.
Скучен, кто этого не замечает.
Действительно, может, не видит.

Мне говорят: тяжело быть поэтом.
Я отвечаю: быть нельзя не поэтом.

(с. 27)

Благодарная убеждённость в том, что «быть нельзя не поэтом», высвечивание радости даже в печальных моментах бытия, восторг перед всеми проявлениями жизни на грани испуга и обморока (тот самый «синдром Стендаля», перенесённый с произведений искусства на жизнь как таковую) — основа этой поэтической книги. Поэт (и известный всей поэтической Москве, и не только Москве, «литературтрегер») Юрий Цветков, хорошо владеющий техникой письма (о технике речь ещё впереди), отличается в этом восторге от графомана тем, что его восторг ни разу не переходит в поэтическое сюсюканье, в пошловатое умиление миром.

Ещё одна особенность книги Юрия Цветкова, которую сразу хотелось бы отметить — её малый объём. Это несмотря на тот факт, что автором для книги отобраны стихи, писанные на протяжении как минимум лет двадцати. Такая скрупулёзность и сконцентрированность на самом характерном приводят к эффекту мгновенной вспышки при чтении. Признаюсь, что очень люблю поэтические (подчеркну — именно поэтические) книги небольшого объёма, которые можно прочесть целиком за полчаса даже при условии возврата к наиболее запомнившимся текстам и перечитывания наиболее удачных строк. Мне всегда казалось, что так подчёркивается коренное отличие искусства поэзии от искусства прозы — спонтанность и калейдоскопичность, точечные уколы, формирующие картину в голове читателя, в отличие от большого прозаического текста, работающего «по площадям».

Попробуем определить, из чего состоят эти точечные уколы и как они действуют.

Вот первая часть книги — «Из прошлого столетия». Это стихи времён студенчества. Ни о каком снисхождении к студенческим стихам тут не может идти речи, перед нами сформировавшийся человек уже с журналистским дипломом Кишинёвского университета, опытом журналистской работы, продолжающий обучение, Литинститут — второе высшее. Заглянем в отзывы, приведённые на последней странице обложки — среди них есть слова руководителя семинара, в котором был Юрий Цветков, Татьяны Бек, о том, что он «уходит от традиции как бы пятясь», постоянно оглядываясь на неё, чтобы подзарядиться, и слова Кирилла Ковальджи, который считает, что Цветков «отважился писать стихи как бы с чистого листа». Склонен в этом заочном споре принять сторону Татьяны Бек: Цветков того периода прислушивается прежде всего к самому себе, несомненно, но при этом столь же несомненно оглядывается. В сторону европейского — в том числе французского — модернизма начала XX века.

Засохшая трава, кустарник и тополь
Молят о пощаде, мне это видно из окон.
Их безгубые рты
Направлены вверх — влаги.
Душно, городские огни — вдали.
Я смотрю мутными глазами на них.
Проваливаюсь — сон.

(«Засуха-унисон», с. 7)

Модернизм, возможно, был воспринят и через молдавских советских авторов 50-60-х, последователей довоенной румынской школы с её тесной связью с Парижем и романской культурой стиха — и отсюда в книге короткие верлибры с отдельными рифмованными строками, аллитерациями.

А рядом — строки иного рода:

— Заверните нам вдохновение.
Продавец ответил, как истинным гениям:
— Вам в профиль его или анфас?
Всё равно. Главное, чтобы не мимо нас.
А как раз.
— Одну минутку. Сейчас.

(с. 8)

Это уже явная перекличка с военным поколением ифлийцев и с Николаем Глазковым, учителем Юры в поисках радости. И тут же появляется ещё один цветковский приём, который он делит, пожалуй, с минималистами-лианозовцами, при этом сохраняя его индивидуальную окраску. Это повторение в экспозиции и в коде стихотворного текста одной и той же строки (иногда — с незначительными изменениями), предполагающее разные интонации прочтения/произнесения:

Опять ночь опять нет сна
Опять ты властвуешь одна
А за окном наутро ожидается весна
Так мне сказали
А на полу наискосок
Луч света мягко чётко лёг
И в эту зиму я забыть тебя не смог
А мне сказали

(с. 9)

Эти первоначальные влияния/точечные вливания, органично включённые в текст, будут появляться у Юрия Цветкова и дальше, в следующих частях книги, уже войдя в его собственную авторскую манеру. Перекличка с модернистами — в стихах с эпиграфом из Жерара де Нерваля и с посвящением Полю Валери, а также в разделе «Короткие стихи»:

Даже вот это умение, стоя на одной ноге,
Так ловко завязывать шнурки —
Куда денется после смерти?

(с. 45)

Игровое «ифлийство» — в таких стихотворениях, как известное, время от времени читаемое Цветковым на литературных вечерах:

Было к Маяковскому дело.
Пришёл к памятнику. Поймал взгляд.
Сказал:
Из собственного тела
Построю город-сад.
И убежал.

(с. 34)

Или тут же, в стихотворении «Сезон дождей»:

…Мохнатые большие собаки
Едва ли не квакают.

(с. 35)

Минималистский повтор — в отдельных миниатюрах, интонационно близких, я бы сказал, к Яну Сатуновскому, вроде:

Олигофрен с восьмого этажа
Ходил по миру, улыбался.
Я наблюдал его и удивлялся:
Олигофрен с восьмого этажа.

(с. 33)

Кульминация книги — её последний раздел, «Счастливый Юра Цветков» (насколько мне известно, именно так иронично ему советовали назвать книгу). Всё, что показывает нам автор в предыдущих разделах, все миниатюры, ассонансы, юношеские переложения Боба Дилана (показавшиеся лично мне удивительными некоей нарочито внесённой в русский текст интонационной неправильностью, как будто сам Дилан вдруг попытался заговорить по-русски) — всё это сливается в одну удивительную и удивлённую самой собой ноту стоического приятия неизбежного, которая исподволь заменяет бурную радость молодости, радость от предвкушения жизни, иной — радостью её полноты, зрелого плода, ощущения ненапрасности. Предчувствие этой ноты — ещё в середине книги:

Ночное молчание земли.
Как странно, что я остаюсь.
Качается лодка вдали,
И страшно, что я не боюсь.
Потухшее солнце, храни
Тепло нашей жизни.

(с. 38)

(«И страшно, что я не боюсь» — какая, кстати, удивительная строка!).

При всех радостях, которые могут доставить читателю иные части этой небольшой книги, читать её я в первую очередь посоветовал бы именно ради этой, последней, в которой всего семь  стихотворений. Ведущих нас от сна, в котором за креслом постаревшего поэта стоят его молодые и прекрасные дочери и ни капли не постаревшая жена — сна о любви как залоге вечной жизни, через несколько текстов о смысле жизни и смерти, к завершающей, тавтологичной на первый взгляд, рифме:

…Снег заметает дорожки.
Хорошо бы, чтоб смерть позади.
Я пишу эти строчки,
Значит, всё впереди.

(с. 57)

Есть известная цитата из преподобного Силуана Афонского: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся». Современные поэты всё чаще либо держат свой ум во аде и при этом отчаиваются, либо не отчаиваются, но и не держат ум во аде. По-моему, Юрий Цветков остаётся одним из немногих поэтов, следующих этому завету.

Геннадий Каневский


Геннадий КаневскийКаневский Геннадий Леонидович — поэт, 1965 г.р. Окончил Московский институт радиотехники, электроники и автоматики, работает редактором журнала по электронике. Стихи публиковались в журналах «Знамя», «Октябрь», «Воздух», «Новый Берег», «Волга». Автор пяти поэтических книг, среди которых «Небо для лётчиков» (М., 2008) и «Подземный флот» (Нью-Йорк, 2014). Живёт и работает в Москве.

В закладки: постоянная ссылка.

One Comment

  1. Лидия -- Христиана Росс

    Так потрясающе представлена книга поэта! !!!!!!!!!!!!
    Так тонко.Улыбающимся созвучием самоиронии. Ощущение света, прозрачности,дыхания любящей мысли…, знающей цену этой светлой лёгкости…
    Хочется перечитать обоих авторов!!!!!!))))Спасибо!
    Новых свето-мыслей!))) Лидия

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *