Нервозная японская муза

Gendaisi_coverГэндайси: Антология послевоенной японской поэзии (сто одно стихотворение пятидесяти пяти поэтов) / Сост. Оока Макото; вступ. ст. Оока Макота и Яги Тюэй; перевод с японского А. Беляева и Е. Тутатчиковой. — М.: Новое литературное обозрение, 2013. — 216 с.

Слово, вынесенное в заглавие книги, означает японскую поэзию послевоенного периода. Вторая мировая война стала важнейшим водоразделом в истории и культуре Японии. Этот рубеж оказался для Японии едва ли не более важным, чем для Запада, ведь для неё военное поражение означало и окончательный крах традиционного уклада, которого на Западе уже к середине ХХ века не было и в помине. В предисловии к книге Яги Тюэй так пишет о фатальном значении войны для японской культуры: «На протяжении войны, длившейся с 1930 по 1945 год, то есть так называемой “пятнадцатилетней войны”, — это общее название, включающее и Маньчжурский инцидент, и Японско-китайскую войну, и Вторую мировую — на долю японцев выпал беспрецедентный военный опыт. Вследствие поражения и безоговорочной капитуляции Японии в 1945 году сама страна и её дух пришли в крайний упадок» (с. 10).

Схожие процессы, насколько можно судить по текстам, представленным в антологии в переводах А. Беляева и Е. Тутатчиковой, происходили и в поэзии. Отказ от традиционных форм, тематики и средств выразительности, присущих классической японской поэзии, стал повсеместным. Но интересно другое. Можно было бы ожидать, что европейское влияние на эту поэзию окажется тотальным, что последние ростки национальной поэтической самобытности будут закатаны в асфальт поэтического глобализма. Однако наблюдается, по большому счёту, обратный процесс, а именно отход от модернистских тенденций, присущих довоенной литературе, начиная с эпохи Мэйдзи: «Происходит тяжелый, мучительный, но абсолютно чёткий отказ от модернизма, ощущавшегося в довоенных стихах» (с. 12)

Тем не менее, рефлексия над западной культурой продолжается. Любопытный факт: среди стихотворений этого сборника наиболее часты отсылки к европейской живописи, а не к литературе (так в конце XIX в. европейцы приходили к Японии через гравюры Хокусая, а не через хайку Басё). Конечно, встречаются упоминания и культовых фигур европейской литературы и философии вроде Целана или Лакана, но реминисценции из европейской живописи, как представляется, носят более глубинный характер. Например, стихотворение Тамуры Рюити «Офорт» начинается такими строками:

Сейчас у него перед глазами
пейзаж с одного немецкого офорта
похоже на старинный город уходящий из сумерек в ночь
вид сверху или что-то вроде реального изображения
по пути из глубокой ночи в рассвет
где скопирован нынешний вид с нависшей скалы

Этот развёрнутый экфрасис неожиданно обрывается, и финальные строки резко переходят от искусства к реальной жизни, повествуя о герое следующее:

Тот о ком я начал рассказ
в молодые годы убил отца
а его мать сама в ту осень красиво сошла с ума

(с. 80)

Западное искусство в сборнике «Гэндайси» резко противостоит окружающей убогой послевоенной действительности, и порой служит единственным спасением от угрюмого быта, как в стихотворении Ибараги Норико «Когда я была самой красивой»:

Когда я была самой красивой
Тогда же я была очень несчастна
Была я ужасной нескладёхой
И было мне тогда жутко грустно
И тогда я твёрдо решила: отныне буду жить долго-долго
И спустя годы написала обалденную картину
В духе старичка Жоржа Руо, вот так-то!

(с. 94)

Война действительно оставила неизгладимый след в поэзии Японии. Быть может, самый сильный образ во всей книге — это образ прекрасной и безжалостной природы, пролагающей свой вековечный путь даже сквозь человеческие останки из стихотворения «Древесный плод» той же Норико:

Остров Минданао, Филиппины
За двадцать шесть лет
Ветка крошечного деревца в джунглях
Случайно взяла и проросла сквозь
Череп погибшего на войне японского солдата
Глазницы это были или ноздри непонятно
Но молодое и крепкое дерево
Неуклонно вверх тянулось и стремилось

(с. 96)

Несмотря на отход от модернизма, заявленный в предисловии, а, может быть, отчасти и благодаря ему, в текстах много вполне современных, уже постмодернистских стихотворений, которые могли бы быть написаны в любой стране мира. Монтажная техника, смешение высоких и низких языковых регистров — отличительные характеристики этих текстов. Таковы стихотворения, посвящённые важнейшей для современной литературы теме телесного низа: Penis Сираиси Кодзуко и «Исповедь юной девы Кики: любимые забавы» Судзуки Сироясу. Но всё-таки основной тон в книге задают не они, а стихотворения, которые воспринимаются как исконно японские. Хотя они и не воспевают традиционные природные красоты (цветы, птицы, ветер и луну), эти тексты отмечены вполне классической созерцательностью и наблюдательностью по отношению к явлениям природы. Именно из мира природы берутся наиболее запоминающиеся метафоры; для примера можно привести строчку «Виноградину звонка в прохожей сорвал» (с. 75) из стихотворения «Самадхи за так» Киёоки Такаюки.

Разумеется, на послевоенную японскую поэзию ощутимое влияние оказывала европейская философия и эстетика, и в поэтических текстах часто встречаются абстрактные понятия, такие как «пустота» или «желание жить», что в классической поэзии почти невообразимо. Четверостишие «На ушко» того же Такаюки отличает вполне традиционное, например, для эстетики европейского романтизма, противопоставление внутреннего мира лирического героя и мира вокруг:

Пусто внутри — музыку слушать ни-ни.
Небо, камни, вода — только к ним и иди,
Тайком тишиной насладись! Издалека
Стремление жить эхом к тебе принесёт.

(с. 74)

Не избежало японское стихосложение и европейской тенденции к сближению стиха и прозы: некоторые стихотворения написаны прозой, напоминающей то о сюрреализме, то о французском «новом романе», как приведённый выше «Офорт» или текст Таникавы Сюнтаро «Как дойти до моего дома. Исправленный маршрут». Здесь остаётся немного пожалеть о том, что в книге не представлены японские оригиналы. Ведь даже при поверхностном знакомстве с языком было бы крайне интересно посмотреть, как в современной Японии графически отличается традиционное стихотворение от стихотворения в прозе. Немаловажно также, используют ли поэты и их издатели традиционное японское направление письма справа налево в столбик или записывают на современный, европейский манер слева направо и в строчку.

Надо заметить, что даже сюрреализм, абсурд и элементы фантастического лучше всего действуют в этом сборнике именно тогда, когда чувствуется их укоренённость в дальневосточной поэтической традиции. Таково стихотворение «Первый сон» Тады Тимако, напоминающее какую-то древнекитайскую сказку:

Возвещая о новом годе, в соседнем храме
бьет колокол. Мандарина золотую шкурку надрываю —
и вижу: из нутра его старичок мне кивает.
— Загляни на минутку? На огонёк.
Лезть в мандарин? Помилуйте, что за шутки!
Но лишь за шкурку заглянула, как с головою
провалилась в мандарин. И чудо — там среди перин
пухово-белых — с шашками доска.
Хозяин радушный сто лет как будто гостя не видал:
«За вами первый ход», — и передал мне черные.
Но первую же партию я проиграла.
А старичок взял с блюдца мандарин
с лукавою улыбкой и мне подал.
Вот надрываю вновь
благоуханно-золотую шкурку,
а изнутри уж — новый старичок:
— Загляни на минутку? На огонёк.
И сколько раз из мандарина в мандарин
я падала в объятия перин пухово-белых…
Утро года. Открыв глаза, гляжу — ни старичков,
ни мандаринов. Но всё мерцает златом —
То свет, что был во мне.

(с. 120)

Современная японская поэзия, какой она представлена в этом сборнике, представляет собой весьма разнородное явление, сочетающее как традиционные тенденции, так и новомодные веяния. Кажется, однако, что именно диалог с местной традицией играет тут решающую роль. Так, в стихотворении «Бог поэзии» Тамура Рюити противопоставляет своё искусство именно японской поэзии начала века, а конкретно Сайто Макити, поэту, писавшему танка в первой половине ХХ века:

У Сайто Мокити имелись крепкие стены стихотворного размера

<…>

А мой нервозный, стервозный божок
Вечно всем недоволен за пожарную безопасность не платит.
Крошечный дом, но в нём
Громадная тишина.

(с. 82)

Никон Ковалёв


Никон КовалёвНикон Ковалёв — аспирант Института мировой литературы РАН, 1990 г.р. Магистр филологии Южного федерального университета. Сфера научных интересов — история немецкой и русской поэзии.

 

 

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *