Игорь Ратке — Вечное подмигивание Мандельштаму

Soshkin_600Сошкин Е.П. Гипограмматика: Книга о Мандельштаме. М., Новое литературное обозрение, 2015. – 512 с.:ил.

Пожалуй, самый весомый недостаток этого исследования (коих, сразу заметим, на редкость мало) – его подзаголовок. Работа Евгения Сошкина – всё, что угодно, но не «книга о…». Более уместным было бы, скажем, «Пролегомены ко всякой будущей монографии о Мандельштаме, могущей появиться как книга». Дело в том, что традиционное представление о сочинении, озаглавленном «Книга о…» предполагает целостное, претендующее на максимальную полноту авторского взгляда исследование, охватывающее – в авторской же транскрипции – всю судьбу/биографию/творчество, некий нарратив, воплощающий законченность и концептуальность. «Гипограмматика» же – цикл работ, как справедливо замечает автор, «практически автономных» (с. 5), исследующих отдельные тексты либо фрагменты текстов (причём преимущественно позднего Мандельштама, после «Тристий») с опорой на установление подтекста. К чести автора, он прямо указывает на то, что его труды базируются на программной гипотезе К.Ф. Тарановского и О. Ронена, согласно которой, в формулировке последнего, «у Мандельштама в плане содержания нет ничего немотивированного, случайного или построенного на автоматических ассоциациях т. н. сюрреалистического типа. Для поэтики Мандельштама характерна строгая мотивированность всех элементов поэтического высказывания не только в плане выражения <…>, но и в плане содержания» (с. 23). Собственно, в русле этой гипотезы Сошкин и анализирует многочисленные подтексты мандельштамовских стихотворений. Для мандельштамоведения ценность «Гипограмматики» несомненна и велика, невзирая на не без кокетства оговорённые в «Предисловии» возможные огрехи с точки зрения «интуиции, вкуса или здравого смысла» (с. 5).

Разумеется, любой филолог или считающий себя таковым читатель, взяв в руки подобную книгу, первым делом заглядывает в комментарии: много ли? полны ли? выходят ли за рамки конструкций вроде «Веневитинов, Дмитрий Владимирович (1805 – 1827) – русский поэт, критик»? В случае с «Гипограмматикой» разочарования не последует – комментарии занимают 196 страниц текста и с точки зрения полноты могут считаться образцовыми. Более того, по своей насыщенности наблюдениями и смыслами они должны восприниматься как полноценная часть основного текста, поскольку содержат не столько маргиналии на его полях, сколько продолжение, развитие, а порой и углубление высказываемых положений. В этом отношении работа Сошкина отмечена высокой профессиональной культурой и вызывает искреннее уважение своим добросовестным стремлением поделиться с читателем даже самыми мельчайшими и на первый взгляд уводящими далеко в сторону от исходной цитаты наблюдениями. Но, в конечном итоге, даже самые прихотливые интертекстуальные ходы авторской мысли всё равно идут на пользу, расширяя контекст мандельштамовского творчества до всё более и более впечатляющих рамок.

Степень значимости глав, составляющих основную часть «Гипограмматики», различна. Скажем, вторая глава, «“Голубая тюрьма” и пятистопный анапест», безусловно, содержит ценные стиховедческие наблюдения, развивая и конкретизируя «присущий данному размеру некрологический потенциал» (с. 63), что позволяет выстроить вполне убедительную цепочку, возводящую генезис стихотворения «Голубые глаза и горячая лобная кость…», открывающего мандельштамовский цикл, посвящённый памяти Андрея Белого, к классическому первоисточнику, стихотворению Жуковского «Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе…», рисующему портрет умершего Пушкина, а затем проследить реализацию соответствующего семантического ореола пятистопного анапеста в русской лирике XIX – XX веков. Глава третья, «Застывшая музыка», представляет собой попытку интерпретации стихотворения «Жил Александр Герцович…», по справедливому замечанию автора, парадоксально сочетающего «простоту лексики и синтаксиса» с «противоречиями и темнотами, доставлявшими интерпретаторам немалые затруднения» (с. 93). Но здесь, как кажется, Е.Сошкину не удалось избежать оных же затруднений: его наблюдения интересны, порой откровенно субъективны (скажем, не представляется убедительной параллель «воронья шуба» — «человек-шуба на вешалке» как олицетворение «гибели – если не физической, то гражданской» (с. 102)), но, самое главное, целостной интерпретации текста из них не складывается. Не считать же таковой слова о том, что в «Жил Александр Герцович…» «возникает иной синтаксис, внеположный стихотворному тексту, сопрягающий производные от разных его сегментов» (с. 120) – звучит впечатляюще, но вряд ли приближает к пониманию исходного стихотворения, зато заставляет вспомнить о родовом проклятии любого интертекстуализма, его порой безудержном стремлении видеть переклички и связи даже там, где их нет (и как тут не вспомнить мандельштамовский упрёк, брошенный символистам, с их «вечным подмигиванием» и «страшным контрдансом соответствий», при котором «роза кивает на девушку, девушка на розу»!).

А вот подлинный праздник интерпретации – глава пятая, «Смуглые щёки Ламарка», на наш взгляд, едва ли не лучшая во всей книге. Свободно, широко привлекая самый разнообразный материал, в том числе (что логично) естественнонаучный, Сошкин предлагает совершенно ошарашивающую поначалу трактовку стихотворения «Ламарк», которое сплошь и рядом истолковывается как трагическое повествование о расчеловечивании, нисхождении от Моцарта к «глухоте паучьей». Опираясь на мандельштамовский «Разговор о Данте» и на известный спор между Ламарком и Кювье, Сошкин совершенно, как представляется, убедительно предлагает видеть в «Ламарке» двойной процесс – нисхождения/восхождения: «то, что утрачивает спускающийся по лестнице, в тот же миг достаётся движущемуся навстречу» (с. 159), «нисхождение с Ламарком <…> безвозвратно, однако сам этот путь преобразуется в путь восхождения» (с. 162). На эту гипотезу безотказно и снайперски точно работают и трактовки конкретных образов («зелёная могила», «красное дыханье»), и контекст, как собственно мандельштамовский, так и вовлекающий в орбиту многообразие перекличек – от Библии до Шекспира. Представляется, что авторская трактовка стихотворения способна дать чрезвычайно много для переосмысления всего корпуса мандельштамовских текстов 20 – 30-х годов (например, в её свете совершенно по-новому может заиграть смыслами такое стихотворение, как «Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма…» с его пафосом самоотречения).

Словом, читатель, героически преодолевший тридцатипятистраничное введение к этой книге, своей гипернасыщенностью терминологией заставляющее вспомнить героические времена структурализма, будет вознаграждён. Он получит чрезвычайно добросовестное исследование многих образов, строк, строф и стихотворений позднего Мандельштама, заставляющее воспринимать всё его творчество как «стихи о русской поэзии». Он убедится в смысловой неисчерпаемости мандельштамовской лирики – её безусловным патентом на вечность. И он обретёт ещё один, добротный и нужный, кирпичик к той Книге о Мандельштаме, которая рано или поздно обязательно появится.


Ратке Игорь РудольфовичРатке Игорь Рудольфович — литературовед, 1964 г.р., кандидат филологических наук, доцент кафедры филологии и искусства Ростовского института повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования. Круг профессиональных интересов: история русской литературы XIX-XX веков, актуальные проблемы современного литературного процесса, анализ и интерпретация литературного произведения.

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *