Владислав Городецкий — Биография Маяковского, написанная с голоса

Дмитрий Быков. Тринадцатый апостол. Маяковский: Трагедия-буфф в шести действиях. – 3-е изд. – М.: Молодая гвардия, 2017. – 827 с.

Самурай, Дон Кихот, Арлекин, Богочеловек, Апостол – вот только некоторые из тех ипостасей Владимира Маяковского, которые можно обнаружить в его «биографии», написанной Дмитрием Быковым. Вышедшая из-под пера Быкова книга в жанровые рамки жизнеописания вписывается плохо. Может быть, поэтому она намеренно не была включена в классическую серию ЖЗЛ, да и вышла в свет с подзаголовком «Маяковский: Трагедия-буфф в шести действиях». В целом «13-й апостол» представляет собой, на первый взгляд, несформированный или намеренно разорванный текст, обладающий внутренними противоречиями и широкой разветвлённостью. Но при более пристальном знакомстве с книгой складывается впечатление, что быковский текст мимикрирует под жизнь Маяковского, такую же сумбурную и противоречивую, в то же время разворачивая перед нами широчайшую и многогранную панораму той эпохи.

Читать «13-го апостола» весьма увлекательно и интересно. Но при этом возникает один важный вопрос: можно ли назвать эту книгу биографией или, по крайней мере, чем-то приближённым к ней в жанровом смысле? Почитателям классических биографий этот 800-страничный труд едва ли придётся по вкусу. Несмотря на то, что с точки зрения композиции книга Быкова хронологически отображает ключевые этапы из жизни Маяковского («Подросток», «Футурист», «Главарь»), всё же в ней присутствует нечто, не позволяющее поставить её в один ряд с традиционными биографиями. Жизнеописательный элемент оказывается окаймлённым вневременными размышлениями о роли поэта в жизни общества и его месте в истории. Книга начинается со смерти главного героя, ею же циклично и заканчивается. Первая глава или же, как это названо у Быкова, первое «действие» немного выбивается из общего тона книги. В первую очередь потому, что она оказывается внеличностной. В ней нет самого Владимира Маяковского. Быков разбирает тот след, который оставил великий поэт, то влияние, которое он оказал как на своих современников, так и на последующие поколения, и самое главное, тот мифологический образ, в который он же сам и превратился. Точнее, миф о его жизни и творчестве сотворили другие (в том числе и для политических целей), но и по сей день Маяковский остаётся, с одной стороны, символом революции и новой эпохи («сверхчеловеческий революционный пафос» – c. 15), а с другой, всего лишь носителем определённой социальной роли («Маяковский – тот, кто застрелился» – с. 13) и к позднесоветским временам вконец низведённым в своём пафосе до простого филистерства: «она [лирика Маяковского] была по росту потрясателям Вселенной, людям двадцатых и, может быть, сороковых, но уже в шестидесятых адаптировалась до быта, заурядного студенческого нонконформизма» (с. 16). Говоря о главах, описывающих жизнь Маяковского, стоит отметить, что все они построены сходным образом. В каждом действии затрагиваются вопросы о женщинах Маяковского, его современниках (с которыми получается либо «никак», либо «нехорошо», иногда «очень нехорошо»), программных произведениях того или иного периода и сквозных событиях той эпохи.

В какой-то момент чтения задаёшь себе вопрос: а не оставить ли это на первый взгляд затянутое, а порой пульсирующее, скачкообразное и прерывистое повествование? В большей степени книга Быкова представляет собой сборник статей, эссе или даже зарисовок на тему биографии Маяковского, из-за чего текст может показаться несформированным. В нём много повторений, обширных цитат, не всегда мотивированных отступлений и переходов на не связанные с темой сюжеты. Это, например, отчётливо прослеживается в главе, повествующей о взаимоотношениях Горького и Маяковского. Почти сразу же Быков не преминул ввернуть обширную, чуть ли не на четыре страницы, цитату воспоминаний гражданской жены Горького Марии Андреевой, не только описывающую первую встречу Андреевой и Маяковского, но и изображающую не вполне имеющие отношение к делу мысли героини – «Ужасно меня эти маленькие простые строфы растрогали! Я, может быть, ошибаюсь в именах, но кажется мне, что как раз эти имена он и называл» (с. 210). Говоря об отступлениях, можно также вспомнить эпизод из главы о любовном треугольнике Бриков и Маяковского. Быкову удаётся дать объемлющую картину этих взаимоотношений, но порой он сбивается на описание вещей, уводящих в сторону и не работающих на раскрытие общего замысла. Так происходит и в вышеназванной главе. Начиная свои размышления о любовных пристрастиях Лили Брик («Зачем ей были трое сразу, ведь всё это так утомительно?» – с. 283), Быков переключается на анализ взаимовлияния поэзий Владимира Маяковского и Михаила Кузмина: «…и в самом деле отзвуки Маяковского можно найти у позднего Кузмина, но куда значительнее обратное влияние – собственно кузминское» (с. 286). Но затем автор вновь возвращается к заявленной теме отношений Бриков и Маяковского, и в этом случае остаётся не до конца понятной функциональная роль отступления.

Но в какой-то момент приходит понимание того, что такой подход к жизнеописанию Маяковского, с характерным для этой книги бесконечным блужданием по лабиринтам деталей и оттенков с элементами самозакапывания в них («Россия дряхла, грязна, бесчеловечна» – с. 349), «Родина всегда права потому, что Родина» – с. 352), «ровно никаких добрых, родственных чувств к любым имманентностям – родне, стране, согражданам» (с. 352), «некое самоотождествление с Россией у него всё-таки есть» (с. 352), «Россия должна погибнуть» (с. 352) может быть далеко не случайным. Бесспорно, некоторые шероховатости текста, а также включение объёмных цитат (например, выдержка из книги Александра Гольдштейна занимает без малого четыре страницы) порой выбивает из колеи. Но именно в этом месте стоит вернуться к главному вопросу: для чего?

«Маяковский ушёл в газету, а по сути – в жизнетворчество, только творил не свою жизнь, а общую; Ахматова скрылась, замолчала. При всей противоположности их стратегий в двадцатые, невозможно отрицать, что эстрадность – их общая черта; что собственную жизнь они сделали главным своим сюжетом» (с. 91). Частные детали и отдельные моменты из жизни Маяковского, его взаимоотношения с поэтами и обществом в целом, с женщинами и страной превращаются в некий индикатор всего того, что происходило в те времена в России, а сам Маяковский становится мерилом этой жизни: «Потому и стихи были уже не личными, а сплошь «общественными» (с. 627). Хаотично организованное повествование с его переходами и отступлениями – это воплощение в тексте жизни самого поэта, не фактов его биографии, а именно духа и динамики его жизни. Сам текст становится чистой олицетворённой рекой жизни и её голосом. Быков неоднократно акцентирует внимание читателя на том, что Маяковский был не поэтом идеи, а поэтом голоса. Его жизнь как голос той эпохи, рупор, через который звучат мысли и чаяния людей, живших в том времени: «Маяковский был главным апостолом новой эпохи» (с. 819). Для многих эти мысли могли оказаться несформированными, они находились где-то в области подсознательного, но нашёлся один человек, который сказал за всю эпоху, прокричал обо всём, чем эта эпоха жила и чем в итоге кончилась: «революция Маяковского спасла: прежняя жизнь была исчерпана, он был и поэтом, и символом этой исчерпанности» (с. 59).

Интересно, что в биографии Маяковского, написанной Дмитрием Быковым, не так много собственно биографического. Мы скорее сталкиваемся с портретом того времени, а ещё больше с реакцией-на-Маяковского. Перед нами десятки страниц с перипетиями его взаимоотношений с женщинами и коллегами по цеху, точкой концентрации для которых был Владимир Маяковский. Вырастает изображение поэта через призму его отношений с другими людьми. Быков подчёркивает, что все, кто был с ним тесно связаны, плохо кончили. Это касалось и его учеников, и его женщин, и многих из тех, на кого он непосредственно повлиял. Маяковским сам был тем солнцем, к которому он непрестанно обращался: только те, кто близко к нему приближался, могли узреть всю величину и силу этой фигуры, но в то же время цена этому «знакомству» была самой высокой – сгорание от этого первобытного и хтонического жара: «И быть с ним нельзя < …> и без него немыслимо» (с. 169). У Быкова Маяковский предстаёт в образе своего рода титана и самого верного сына революции, но текст предлагает нам кое-что такое, что переворачивает всю картину с ног на голову.

Поэт становится слишком последовательным титаном, который совершенно искренне исповедует ответственность за то, что он говорит: «богочеловек Владимир Маяковский, ощущающий себя ответственным за все беды и уродства мира» (с. 255). По его мысли, только на основе этого принципа может быть построен новый мир. Выступая в роли богочеловека, он слишком остро чувствует ответственность за своё детище. И он слишком чутко и рано почувствовал то, что только предстояло его поколению. Вся жизнь поэта оказалась одним большим высказыванием и попыткой преобразовать этот мир. Но Маяковский оказался слишком честным с самим собой и читателем. Принеся в мир идею о его улучшении и совершенствовании, он открыл и другую её сторону – жизнь с её пустотой и богооставленностью. Революция должна была когда-то закончиться, но принести то, чего от неё ожидали, ей так и не удалось. И поэту не оставалось ничего иного, как уйти из жизни, совершить почти что архетипический акт самоубийства бога, причём в свойственной ему манере – громко, парадно и с вызовом: «Выход футуриста – всегда на сцену» (с. 820).

В итоге вся картина складывается. Маяковский у Быкова становится апостолом революции, если не сказать Христом. И в его масштабности как выразителя всего времени идеально укладываются все противоречия как его личности, так и созданной Быковым «биографии». Понимая феномен Владимира Маяковского как определённый символ движения и стремления, Быков находит ему место и в сегодняшнем дне, констатируя, что «Маяковский необходим тогда, когда надо прыгнуть выше головы» (с. 770). Таким образом его творчество оказывается весьма актуальным, а он сам становится вдохновителем на осуществление преобразований нашего общества и всего мира: «Человек рождён преобразовывать мир, а не консервировать его» (с. 820).


Владислав Павлович Городецкий  — родился в 1995 году в Ростове-на-Дону. Окончил бакалавриат в Южном федеральном университете по направлению «Зарубежная филология (немецкий язык и литература)». Учится в магистратуре ЮФУ и работает в службе сопровождения деятельности ректора ЮФУ. Сфера интересов: компаративное литературоведение, семиотика, дискурсивный анализ.

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *