Олег Дозморов — Скрытый новатор

Олег Чухонцев. выходящее из – уходящее за. М.: ОГИ, 2015

Извечный спор архаистов и новаторов, возможно, есть спор о скорости. О том, с какой скоростью изменений надлежит двигаться поэзии. Можно всё бросить и попытаться перепрыгнуть на следующую ступень, а можно нести почётный груз традиции и двигаться путём незаметных, но постоянных изменений органического характера. Оба пути по-своему продуктивны, однако сейчас, кажется, время на стороне быстрых изменений: во всяком случае, за последние 20-25 лет облик русской поэзии изменился кардинально или, если вы оцениваете эти изменения негативно, катастрофически. Даже стихи, которые сегодня можно условно назвать традиционными, вероятно, поразили бы читателя 80-х своей дерзкой новизной, а поэты, ещё вчера, казалось бы, работавшие на переднем крае эксперимента, спустя несколько лет вызывают лишь пожимание плечами, дескать, и что же тут особенно нового. Но обгонит ли в итоге Ахиллес черепаху?

Олег Чухонцев представляет собой поэта, примиряющего эти противоречия: он и классик, и новатор одновременно. Он развивается постоянно, поэтика его меняется от десятилетия к десятилетию, но на уровне глубинных тем и мотивов Чухонцев остаётся собой. Иначе это было бы разрушением, а не развитием, либо одноуровневой поэтикой. Ещё одна его черта – или, скорее, следствие этого перманентного развития – ретроспективное изменение оптики, когда поэт задним числом меняет свои же собственные более ранние стихи. Не переписывая их, конечно. Каждая из книг поэта, вышедших в постсоветское время, за исключением «Фифиа», является избранным – обобщением и одновременно коррекцией всего пройденного пути, причем коррекция эта происходит по причине смены ориентиров самого автора. Чухонцев даёт урок создания книги как способа решения прежде всего внутренних творческих задач, а уже потом, и поскольку первая задача выполнена, – и собственно публикации новых стихов. Поэтому вслед за последней по времени книгой новых стихов Чухонцева «выходящее из – уходящее за», вероятно, нужно ожидать серии новых пересоставленных собраний стихов поэта.

Разобраться в себе – вот главная задача Чухонцева, углублённо занятого познанием себя-человека и себя-поэта взамен мифотворчества, создания и демонстрации публике своего образа. Не нужно, наверное, называть имена стихотворцев, ушедших в эту сторону от «чистого искусства» и даже выстроивших на этом обаятельные поэтики, но на фоне сосредоточенного, сдержанного Чухонцева, в мире его поэзии, они кажутся занятыми суетой. Чухонцев пишет без суеты. «Пишу для себя». Эти слова Пушкина особенно применимы к Чухонцеву – да, он пишет именно для себя. И печатает, добавим, для себя (уж точно не для денег, в наше-то время).

Итак, перед нами книга новых стихов и одновременно избранное за 12 лет, прошедших со времени «Фифиа». И вновь перед нами обновлённый поэт – не случайно один из разделов книги назван «В тени актинидии», как бы отсылая, продолжая и развивая мотивный комплекс предыдущей книги новых стихов с его центральным «Актинидия коломикта так оплела…». Это стихотворение, строфически, синтаксически и лексически передающее переход говорения в бормотание и далее в молитву, есть контрапункт книги, выражающий основную её мысль и мотив:

Это проза сирости, старости,
может быть, богооставленности,
как-то неряшливо живёшь,
путаешься, устаёшь,
ложишься поздно, не помолясь,
вот и связь.

Что ни скажи — всё фальшь,
полуфабрикат, фарш
для доведения до ума,
а на улице снег, зима,
бело за окном, темно,
и не всё ли равно,

жив ты тут или нет.
Господи, дай совет,
как без Тебя жить:
песню без слов сложить
или затворить уста,
имя всему: тщета?

Есть ли, не знаю, рай,
Человеколюбче, дай
прокантоваться здесь
и не потом, а днесь,
то есть теперь и въявь,
от мутоты избавь.

Если я тварь Твоя,
из маловерия
вырви меня и спаси,
иже Ты крут еси,
или заклей мне рот,
имя ему: банкрот.

Несмотря на декларативное и, заметим, укоренённое в традиции признание слабости поэта (в первой же строке: «это проза») и ничтожности поэтической речи без присутствия веры (последняя рифма «рот – банкрот»), каждое стихотворение книги чем-то примечательно в формальном плане и помимо создания поэтического смысла решает какую-либо техническую задачу. Это штучное производство и действительно искусство поэзии, так сказать, высокое исполнение, напоминание о том, что сочинительство, вообще-то, прежде всего требует мастерства и интереса к самому стиху. Одновременно, при всей ироничности – так, вторая, более «лёгкая», часть книги, «В тени актинидии», представляет собой игру жанрами и стилями – и изощрённой цитатности, о которой еще будет сказано, общий тон книги по большей части серьёзен и соотнесён с её основной темой – подготовкой к переходу, подведением итогов. Тема эта актуализирована уже в названии сборника, причём отсутствие заглавных букв и знаков препинания говорит о снятии лишнего пафоса, об обыденности происходящего, а также является способом передачи «внутренней речи», потока сознания.

ноги скользящие по чему-то вниз
опрокинутые вверх глаза
движущееся талое выходящее из
белое голубое уходящее за

Чухонцев – скрытый новатор и владелец целого набора шифров. Хотя его темы и вообще поэтическая личность традиционны, стих поэта совершенно современен. Он по-настоящему свободен и незашорен, и это позволяет создавать образцы современной классики, используя достижения, казалось бы, враждебных поэтик. Первое впечатление от книги и её основной принцип, если так можно выразиться, – гетероморфность. Чухонцев открыт практикам, порой довольно радикальным для поэта его поколения – от асинтаксического стиха (таких стихотворений в книге насчитывается девять и ещё в ряде текстов есть элементы такого стиха; отметим ещё раз особо, что в название книги вынесены именно асинтаксические строчки) до графической поэзии («Комарик, подцепившись под листок…»). А ведь Чухонцев – в сознании среднего читателя по-прежнему традиционный лирический поэт! Со времен «Фифиа» идёт часто игровой диалог с самим собой и с собственным читателем, привыкшим к «старой» поэтике автора, допустим, времени «Послевоенной баллады». Палитра изобразительных средств Чухонцева, пожалуй, одна из самых разнообразных среди всех поэтов, которых можно условно причислить к традиционалистам и которые в 90-е столкнулись с необходимостью ответить на стихотворный опыт Бродского и на масштабные изменения в русской поэзии в целом. Обобщая, можно сказать, что «поздний» Чухонцев, Чухонцев после 80-х, – это продуктивная реакция на нобелиата и младшего современника через внешнее игровое техническое сближение с ним и одновременное глубинное внутреннее размежевание. На уровне стиха Чухонцев впитал Бродского, прошёл сквозь него, например, в качестве трофея присвоил или, скорее, освоил его акцентный стих с анжамбманами, – этот процесс начался ещё в 90-е. Однако круг тем Чухонцева совершенно иной, и поэт он по природе иной, и здесь в качестве примера можно упомянуть, возможно, одно из самых пронзительных стихотворений книги – «Вот и ушла ты, сестра, в те края, куда…». По-видимому, в 90-е врождённое недовольство собой и, как следствие, своими стихами 60-х-70-х годов (Чухонцев от избранного к избранному старательно «прореживает» их корпус, подвергая тщательнейшему отбору, и отсеивает всё, по его мнению, мешающее уточнению личного канона), потребность найти новую поэтику и естественный распад старой совпали с резким изменением поэтического контекста, в частности, представления о том, что в данный момент является «поэтическим мейнстримом» (это тема монументального «Закрытия сезона»). Всё это привело к коррекции поэтической личности, результаты которой мы сейчас видим. Ситуация, вообще-то, трагическая, и далеко не каждый поэт смог бы выйти из этого кризиса. Но Чухонцев вышел победителем – и уже в «Фифиа» перед нами предстал новый поэт.

Одним из способов преодоления кризиса старой поэтики и создания новой для Чухонцева стало особое, порой парадоксальное сочетание разнообразных приёмов, производящее подчас, при всей глубине и серьёзности пафоса Чухонцева, впечатление иронии и игры – в том числе и с историей русской поэзии и поэтическими практиками современников. В том же стихотворении «Актинидия коломикта так оплела…» игра строится на одновременном использовании «анжамбманного» синтаксиса, исключительно своей проблематики и античного размера и строфы. В результате получается многослойный ироничный стих, позволяющий и создать современное поэтического высказывание, и отослать читателя к цитатным источникам прошлого, и остаться в рамках «большой» традиции.

Другой пример использования приёма – цикл «Юга» из рецензируемой книги: четыре стихотворения. Первое, «Расставив ноги на ширине культуристских плеч…», – игра с акцентным стихом и синтаксисом Бродского (концовка – казалось бы, совершенный ИБ: «Умножая этим отряд приматов»), однако Чухонцев конкретней и человечней – стихотворение посвящено ироническому и даже саркастическому описанию пляжной картинки. Таким образом, Чухонцев пародирует и снижает пафос Бродского, заменяя философскую элегию пародией, а монументальность – отрывком и игрой в неё. Отдельного замечания заслуживает и ироническая аллюзия на Томаса Мура: «С нашлепкою лавра, отметившей грёзу Мура…». Второе стихотворение цикла («О, лето, тело…») построено на игре другого плана: здесь пародируется русский поэтический авангард, классическое «дыр бул щир» Кручёных. Приёмы – макаронизмы, включение иностранной и прямой речи, но главное – стихотворение больше чем наполовину состоит из палиндромов, причём весьма изысканных. Источники и предмет пародийности оставшихся двух стихотворений предлагаю найти читателю самостоятельно, держа в уме позаголовок цикла «Ностальгическое». Отмечу только ещё два момента: «Юга» отсылают нас и как минимум к трём прежним текстам Чухонцева, связанным с темой юга и творчества: программному «Закрытию сезона», «Южной ночью один на пустом перроне…» и «Кто там чиркнул по небу и погас…».

В результате многие стихотворения книги способны ошеломить читателя, не бравшего в руки книги Чухонцева с 80-х. Подчас речь идёт не о скрытом новаторстве, но о новаторстве явном, демонстративном. Вот стихотворение, начинающееся с палиндромов:

и летели
а бенладен не дал неба

но и он когда надо
узнает ад
ад аббатабада

И переходящее далее в текст песенки на мотив группы «Любэ»:

вперёд пираньи!
домой спецназ!

А стихотворение «состоять чиновником средней руки на хлебной должности…» или «Маршак угощал меня чаем с печеньем…» по внешнему исполнению вполне себе можно представить на страницах «Воздуха», в принципе отвергающего «традиционность», но если вчитаться, на первый план выйдут всё-таки различия на уровне мирочувствования. И всё же в смысле открытости Чухонцев самый, пожалуй, авангардный из поэтов традиционной просодии и один из самых внимательных читателей современной русской поэзии, в том числе «актуальной», ставящей во главу угла эксперимент и принципиальное, последовательное освоение новых территорий (между прочим, обратного чтения не наблюдается, да и последние издания Чухонцева, кажется, становятся по преимуществу предметом внимания филологов, а не критиков, особенно если сравнить с реакцией критики на «Фифиа», – а ведь перед нами живой развивающийся поэт, а не статусный «мёртвый» классик). И здесь интересно то, что в данном случае – и это тоже свидетельство истинного масштаба Чухонцева – экспериментальная поэзия и поэзия традиционная не противопоставлены, а взаимопроникаемы. Переборки между отсеками на корабле нашей поэзии пока не задраены наглухо, и общение происходит не только перестукиванием – и это очень хорошо. Пока сложно сказать, окажется ли полезным принципиальное размежевание новых «традиционалистов» и «новаторов», ознаменовавшее собой историю русской поэзии последнего десятилетия, но уже сейчас видно, что за пределами полярных частей спектра – ультраконсервативной и ультраавангардистской – есть большое поле для поиска и синтеза, в котором могут появиться объединительные фигуры общенационального масштаба, независимые и до поры неявные для крайних последователей обеих «партий». Такие, как Олег Чухонцев.


Олег Витальевич Дозморов — поэт, эссеист, критик. Родился в Свердловске (ныне Екатеринбург) в 1974 году. Окончил филологический факультет и аспирантуру Уральского госуниверситета и факультет журналистики МГУ. Публиковался в литературных журналах, автор четырёх книг стихов, среди которых «Пробел» (Екатеринбург, 1999), «Восьмистишия» (Екатеринбург, 2004), «Смотреть на бегемота» (М., 2012). Лауреат «Русской премии» (2013), удостоен спецприза премии «Московский счёт» (2012). Живёт в Великобритании.

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *