Валерий Отяковский — Штрихи к портрету радости

П.В. Дмитриев. М. Кузмин: разыскания и комментарии. СПб.: Реноме, 2016. – 552 с., ил.

Остроумие – главная черта для исследователя, который делает своим жанром маргиналию. Чтобы не только специалисту было интересно читать статью в виде небольшого смыслового уточнения к конкретному тексту, её автор должен обладать несколькими важными свойствами. Это не только богатый читательский опыт и внутренняя чуткость к комментируемому, но и доля самоиронии, восторженное отношение к собственным находкам, любовь к анализируемым текстам.

Всё это мы можем найти в сборнике кузминоведческих заметок П. Дмитриева. Отдельные исследовательские замечания «на случай», рецензии на каждое серьёзное издание поэта, вступительные заметки к внушительному разделу архивных публикаций – тексты, писавшиеся на протяжении двух десятилетий, подкупают демонстрируемым счастьем от работы с русским классиком. Конечно, это проявляется лишь на содержательном уровне: стиль исследователя практически нейтрален, авторские оценки проскакивают лишь в исключительных случаях. Радость и остроумие видны в самом строе мыслей литературоведа, в приводимых параллелях, ходе рассуждений и отдельных примечаниях:

«Отметим здесь, между прочим, некий “Литературный дендизм” уже в самом написании его [Юр. Юркуна] имени и фамилии (они же и его литературный псевдоним). Совершенно очевидно, что эта фигура во многом сформирована Кузминым, даже имя, литературное и собственное, тоже своеобразное “пигмалионство” Кузмина. Не сохранилось никаких документальных свидетельств изобретению Кузмина, поэтому предложим свою версию. Юркун при рождении был наречён Иосифом (в литовской форме этого имени), а подлинная его литовская фамилия Юркунас. Окончание фамилии (как и схожее в латыни и меняющееся в косвенных падежах) отсеклось – это свойственно русскому языку в похожих случаях. Форма Юр возникла по созвучию с образовавшейся фамилией и как усечение ласкательного Юрочка, эта форма документально подтверждена. Потому все попытка назвать Юркуна Юрием (особенно в научной литературе) должны быть признаны неверными, т. е. в некотором смысле у него нет личного имени, а только домашнее или литературный псевдоним (усечённое имя)» (с. 97).

Вечная кузминская неаккуратность совсем не свойственна Дмитриеву: во всём, что касается дат, цитат и научного аппарата, он скрупулёзен. Можно сказать, педантичен, но педантичность связывается с некой сухостью, а у него и решение проблем справочного характера (например, установление первой поэтической публикации поэта) обретает некий шарм, сладковатый эстетизм Серебряного века. Образцом научной внимательности служат рецензии на академические издания Кузмина, в которых литературовед указывают недостатки, видимые только под микроскопом: малейшие текстологические расхождения, неверные выходные данные, банальные опечатки.

Лучшие статьи сборника можно назвать озорными. А что, если Кузмин был русским денди? (Да, но не совсем). А что, если Кузмин презирает женщин? (Тоже да, но не стоит это преувеличивать). Такой подход напоминает об озорстве многих вещей самого Кузмина: а что, если написать французский авантюрный роман XVIII века, но оставить только основные сюжетные связки? Получатся «Приключения Эме Лебёфа».

Дмитриев блестяще знает и тонко чувствует творчество Кузмина. Ритмическая структура и «непривязанность к жизненным реалиям» одного сонета вызывает у исследователя сомнения в датировке и вообще оригинальности текста. В результате небольшого исследования истина установлена: перед нами перевод из Ронсара, и он был написан на десять лет позже предполагаемой ранее даты. Эта же статья («Неузнанный Ронсар») свидетельствует и об умении видеть большое в малом: из крохотной заметки вырастает целое исследование сонетной формы у Кузмина, выстраивается периодизация этой стиховой формы.

Если говорить о специализации исследователя, то автор не даёт забыть, что он искусствовед, прочно связанный с театральным Петербургом. Значительное внимание уделено Кузмину-драматургу и влияниям конкретных постановок и музыкальных произведений на поэтический magnum opus Кузмина, «Форель разбивает лёд». В полной мере театральная специализация Дмитриева раскрывается во внушительном разделе архивных публикаций, который занимает примерно половину объёмного тома. Среди публикуемых текстов – переписка поэта с Мейерхольдом, небольшие балеты, пантомимы и другие вещицы для сцены, переводы Петрарки для концерта в Ленинградской филармонии, целый корпус незамеченной ранее театральной критики…Из всего этого интереснейшего материала наибольшую художественную ценность имеют две крохотных стилизации: балет с ориентальными мотивами «Выбор невесты» и переложение декамероновского сюжета «Все довольны». В обеих вещах видно отношение Кузмина к любви – это чувство для удовольствия, а не страдания.

Отдельно стоит отметить факсимильное воспроизведение не доведённого до конца проекта – отдельного издания пьесы «Вертеп» с рисунками Н. Купреянова. В этой изящной книжечке работой художника любуешься не меньше кузминского текста.

Если говорить о публикациях, не связанных с театром, то стоит обратить внимание на переводы венецианских народных песен XVIII века:

Хоть сердце широко
И девы все милы,
Не хватит мне силы,
Хоть я и не стар.
Другие пусть гости
Другими займутся,
У них ведь найдутся
Покорность и жар (с. 349).

Такая Венеция кардинально отличается от «Набережной неисцелимых» Бродского, «Смерти в Венеции» Манна, или, например, «Ночи в Венеции» Вяземского. Солнечный итальянский город XVIII века в исполнении Кузмина совершенно не похож на ночное, меланхоличное надгробие Европы, встречающееся у других литераторов. Это различие особенно ярко показывает то, чем так дорог Кузмин русской культуре. Серый Петербург он изображает ярким и разноцветным, страдающих от вечной рефлексии интеллектуалов – любящимися на фоне пасторальной природы, а будущего наркома иностранных дел Г. В. Чичерина – мастером эпистолярия и тонким эстетом.

Если представить себе некий коллективный портрет русского модернизма, Кузмин не бросится в глаза при первом взгляде на это полотно. Однако немного присмотришься – и вот он, занимает своим дебютом целый номер журнала «Весы». А вот он пишет статью, позже ставшую манифестом акмеистов. А вот он пишет предисловие к первой книге стихов молодой жены Гумилёва (она потом позаимствует у Кузмина строфику для главной своей поэмы). А вот из его квартиры выходят Вагинов, Егунов, обэриуты… Творчество Кузмина — не слишком масштабные, но необходимые для гармонии штрихи к облику русского XX века. Книге Дмитриева принадлежат такие же штрихи к облику самого Кузмина.


Валерий Отяковский — студент факультета журналистики СПбГУ, 1996 г.р. Выпускал факультетский альманах о литературе, изучает творчество М. Волошина.

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *