Владимир Козлов — Стихи

Владимир Иванович Козлов — поэт, литературовед, журналист, 1980 г. р.. Доктор филологических наук, автор книги «Русская элегия неканонического периода» (Москва, 2013). Постоянный автор журналов «Вопросы литературы», «Новый мир». Поэтические книги — «Самостояние» (Москва, 2012), «Опыты на себе» (Москва, 2015). C 2014 года руководит Центром изучения современной поэзии в Южном федеральном университете.


РАВНОУДАЛЁННОСТЬ ОТ СМЫСЛОВ

Раздувание госаппарата —
суть того, что творится сейчас в языке:
он лет сто уже озабочен
исключительно величиною инструмента:
новыми отраслевыми министерствами,
в которых не проверяют наличие
собственно отраслей,
департаментами, управлениями,
которые, может, и могли бы чем-то управлять,
если бы в них знали, о чём речь;
и главный философский выбор —
это выбор ракурса;
оптимальная стратегия — предусмотреть
все варианты, но не делать выбор, ибо
это недемократично,
непедагогично —
в тренде равноудалённость
от всех возможных смыслов;
одни из них живут в приёмных
с терпением, со взятками, с мохнатой лапой,
с готовностью войти в любое слово,
другие одичали —
обходятся совсем без языка;
конечно, это — тёмная дорожка,
ведущая, скорей всего, в тюрьму.

 

ПОЛОЖЕНИЕ В КРЕСЛЕ

Я тут поймал себя на том,
что привязался к паре положений тела в кресле,
в которых чувствую себя уверенно —
так сказать, хозяином положения —
и нужно заметить, что это довольно приятно:
минуты абсолютной пустоты в сознании,
несомненной самодостаточности,
чистого пребывания в полноте,
чего ещё надо? —
а потом я почувствовал, как затворяются поры,
как в самодостаточности проступает «достаточно»,
обращённое вне, — и от этого
жидкий металл моего нутра
больше ничто не способно
поддерживать в жидком виде —
я превращаюсь в монумент — и почему бы нет,
но интересное — потом:
я чувствую в том состоянии,
как неслышно начинают работать
те приводные ремни, которые
раскручивают не абы что,
а маховик насилия;
я чувствую, чем платит мир за состоянье,
которое я счёл приятным,
и лик мой каменный —
ответ на кровь, на ещё больше крови,
и мне не страшно даже —
дальше
я понимаю, что надежды нет,
что ничего не сохранить,
что подломившаяся ножка кресла
имеет шанс разрушить мою жизнь, —
и только здесь я, наконец, пугаюсь —
меняю позу, становлюсь бесформенным и жалким,
пригодным для спасенья.

 

ЧЕГО ЖДЁТ ИСКУССТВО

Искусство занято: оно берет художника за яйца,
вдохновенье прибивает их к брусчатке у Кремля,
отправляется с ним в туалет, ищет новое,
выталкивает автора за перила рассудка
ради нескольких мазков новизны.

Как ещё ощутить себя сразу свободным
и выставить жертвенность этой свободы,
предъявить миру иск
за то, что он не желает жалеть дебилов,
роль которых досталась талантливым мальчуганам?

А столь эфемерные вещи, как память, —
будто утро после свадьбы с кровавой дракой, —
достались политикам, которые произносят тост
за мирное небо над головой
и решенье проблемы перекрёстного субсидирования —
народ кивает,
расходится по комнатам в коммуналке.

Заглянем туда лет через двадцать.

Невольно бросаются в глаза
остервенелые вожаки,
которые перестали смывать
кровь с одежды и рук;
работяги, не поднимая глаз,
бьют своих жен и евреев;
пенсионерами
замазаны щели жилищ;
молодёжь готова разгромить страну,
если их команда проиграла с крупным счётом;
обыватель, вспомнив что-то,
встаёт и режет девять человек —
потом его, конечно же, сажают;
служитель муз на общей кухне
нарезает топором икону,
чтобы чувствовать себя свободней.

И я не знаю, кто заглянет этим существам вовнутрь,
и чего ждёт искусство.

Того, что в процессе доработки
двигателя внутреннего сгорания
человек избавится
от векового патернализма?
Что повышение отчислений
в пенсионный фонд для ИП
сможет укрепить их веру?
Что суровый канцелярит
даст на выходе патриота?

Чего ждёт искусство?

 

ВЗГЛЯД ХУДОЖНИКА

Я гулял по вполне европейской стране
и набрёл на перформанс под названием «Взгляд художника»:
женщина в красном в центре пустого зала
с влажными губами и воспалёнными веками
медленно открывала глаза, выныривая из себя,
и дарила свой взгляд первому встречному,
подходящему в порядке живой очереди, —
акция длилась вторые сутки —
уже само скопление людей
мне сообщало о вакансии художника,
что уже не мало, но не всё;

чего они идут? увидеть обезьянку?
убедиться, что художник — человек?
усомниться, что вот это существо — художник?
усмехнуться над усталой старой девой
с розоватыми белками?
или — показать себя?
может быть, в надежде
быть увиденными, рассмотренными вблизи?
и тот, кто в принципе способен рассмотреть,
может быть, уже художник?..

при этом, походя отметим,
ни кисти, ни пера,
ни кинокамеры в руках усталой жертвы
никто не видел — и никто
покуда не спросил её о ремесле…

возможно, мы уже не видим в формах,
не узнаём в кубах усталых глаз,
а нарисованные прямо
они уйдут на службу государству
или религии — не человеку;
мы знаем всё о том, на что способен
художник, — думаем, что всё,
и он — или она — поверил нам —
сидит вот, бедный, борется со сном:
хочется накинуть шаль да увести в кроватку.

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *