Окуджава в борьбе со своей репутацией

okudzhava 1

Как именовать автора стихов, песен, прозы, драматических произведений? Стремление пробовать свои силы в разных видах литературы свойственно многим творцам, связавшим свою деятельность со словом. Но зачастую только один вид остаётся «коронным», отражающим талант в высшей степени. За этим видом тянется и именование автора. Скажем, в русской литературе Лермонтов воспринимается прежде всего как поэт, хотя его стихотворная драма «Маскарад» и роман «Герой нашего времени» как минимум широко известны. Во французской литературе Гюго – прежде всего романист (по крайней мере для русского читателя), хотя в его наследии есть как поэтические, так и драматические произведения. Можно привести множество примеров подобного рода из самых различных литератур, даже отбросив в сторону такой критерий, как уровень одарённости творца. Конечно, найдутся примеры и иного рода – творцов «синтетических». В русской литературе к таковым, безусловно, относится Пушкин. Проблема обозначения автора в данном случае снимается формулировкой «гений», но вот использовать её часто не получается. Как правило, исследователи ловко жонглируют словами «поэт», «прозаик», «драматург» в зависимости от того, о каком виде идёт речь в данный момент разговора о творчестве того или иного автора. Однако некоторые литературоведы выбирают лишь одну сторону творчества таких авторов в качестве предмета своего исследовательского интереса, показывая тем самым своё отношение к ней как к самой показательной. В таком случае обозначение становится концептуальным, так как несёт определённый взгляд на творчество автора в целом.

Книга Светланы Бойко «Творчество Булата Окуджавы и русская литература второй половины XX века» фиксирует внимание не столько на том, кем был Окуджава по большому счёту, сколько на потребностях времени, на которые герою книге было суждено ответить. Глубокое проникновение в эпоху, несомненно, является достоинством многостраничного труда. С самого начала, в предисловии, можно увидеть, как автор судит о том, почему творчество Окуджавы виделось современниками так, а не иначе: «Широкая известность его связана с песенным творчеством, которое воспринималось современниками как свободное проявление духа, ассоциировалось с идеологическим нонконформизмом…» (с.10). Кстати, и сам Окуджава осознавал влияние культурного запроса современников на его творчество, на что обращает внимание и автор книги, приводя цитату из его автобиографии как показательную: «<…> вскоре я понял, что успех объясняется не моими чрезвычайными способностями, а тем, что потребности времени и характер моей работы счастливо совпали» (с.120).

Светлана Бойко в своём исследовательском восприятии творчества Булата Окуджавы ломает многие стереотипы. Она на протяжении всей книги последовательно показывает, что творческое развитие её героя связано с постоянной попыткой преодолеть репутацию поэта-песенника, со стремлением «быть писателем». Литературная репутация – пункт, к которому С.Бойко обращается вновь и вновь. Так, она объясняет желание Окуджавы отмежеваться от своей известности, полученной благодаря популярности его песен: «Оказавшись в фокусе общественного внимания, поверхностное сходство песни Окуджавы с мелочами литературы закрепилось в сознании многих современников. Позиция этой части аудитории была сформулирована уже в первой половине 1960-х годов, например, маститым к тому времени поэтом-фронтовиком Михаилом Лукониным: “Популярной должна быть песня, это ее должность – быть на устах у всех. И полное право наших лучших поэтов-песенников – быть популярными…  Для того чтобы читать поэзию, надо быть хотя бы грамотным <…>. Популярность же может сопутствовать тому, что доступно каждому уху…”»(с.40). Популярная песня, которой, безусловно, была песня Окуджавы, оказывается не подлинной литературой, выглядит несерьёзной. Ситуация усложнялась и выбором Окуджавы пути преодоления своей литературной репутации: он взялся осваивать историческую прозу. Этот факт, согласно принципу книги, конечно, кажется закономерным: в 1960-1980-х происходит усиление общественного интереса к историческому знанию, что непосредственно связано с общими процессами в культуре. Именно в таком контексте прочитывается автором книги обращение Окуджавы к жанру исторического романа.

Стоит отметить, что проза Окуджавы находится в центре внимания С. Бойко. Это видно невооружённым глазом: 12 из 18 глав посвящено подробнейшему разбору его повестей и романов. Они прочитываются в соотнесении с поэтикой соцреализма, прозой писателей «военного поколения», классической традицией и т.д. Контекст подбирается либо в связи с хронологическим периодом (например, с поэтикой соцреализма связан «ранний печатный период» (1945-1956) Окуджавы, как называет его С.Бойко), либо в связи с этапом развития творчества самого Окуджавы (так, например, «Бедный Авросимов», считающийся первым зрелым романом Окуджавы, благодаря теме «маленького человека» соотносится со всей традицией изображения этого героя в русской классической прозе).

Лирика в книге остаётся несколько в стороне. Да, безусловно, С.Бойко демонстрирует свою осведомлённость об уровне изученности поэзии Окуджавы. Она ссылается на традиционность соотнесения его творчества с другими представителями авторской песни (А.Галич, В.Высоцкий) с одной стороны, на вписанность Окуджавы в процессы «поэтического бума» и, следовательно, в «обойму» модернистов-шестидесятников (Б.Ахмадулина, А.Вознесенский, Е.Евтушенко, Ю. Мориц и др.) – с другой. Есть в книге и примеры прочтения лирики Окуджавы в контексте стихов поэтов «военного поколения» (Б. Слуцкий, Д. Самойлов, Ю. Левитанский и др.). Но в целом главы, посвящённые лирике, выглядят «довесками» к главам, обращённым к прозе того же периода. Возможно, такой подход связан как раз с тем, что лирическое наследие Окуджавы постоянно находится в зоне пристального внимания литературоведов. Не совсем ясен и принцип отбора предметов для рассмотрения в этих главах: в одном случае им выступает некое образное единство – не зря ведь в конце автор сама называет главу «эссе о концептосфере» (Глава «“Бог, природа, судьба, провиденье…”: Метафоры высших сил в поэзии Окуджавы»), в другом – немногочисленные сатирические произведения поэта, в третьем – средства художественной выразительности и т.д. Также создаётся впечатление, что когда речь заходит о поэзии, хромает и терминологический аппарат. Например, в главе «Поэтическая публицистика Окуджавы…» автор решает привести примеры, говорящие о «жанровом разнообразии» его поэзии. Ниже идёт следующий абзац: «Многие стихотворения Булата Окуджавы, посвящённые актуальным проблемам общественной жизни, медитативны, написаны в стилистике высокой поэтической речи и вовсе не содержат сколько-нибудь специфических примет публицистичности на уровне языка, например:

Да не сотрутся в лукавом забвении

гении нашей кровавой войны!» (с.422).

Судя по чертам поэтики, на которые обращается внимание, речь идёт об отсылке к жанру оды. Но названия жанра мы так и не увидим. В качестве других примеров приводятся «лирический портрет», «эпиграмма» и «памфлет». Разъяснений по поводу того, что понимается под каждым поименованным жанром, мы не найдём. Умолчание не казалось бы странным, если бы с самого начала книги не была задана инерция ожидания этого разъяснения: автором скрупулезно проводится работа по разбору вопроса, например, о жанре исторического романа – даётся определение «исторической прозы» М. Гаспарова и А. Михайлова, ссылка на теоретические работы по жанру В.Тюпы; также объясняется, что понимается под литературной репутацией, массовой культурой и т.д.

Ценные замечания о лирике Окуджавы мы находим случайно, в главах, отдельно не посвящённых разбору поэзии: о влиянии поэтики Маяковского, о типологической связи с Северянином и Вертинским, о влиянии «задержанной» на пути в печать поэзии Глазкова, Гудзенко, Межирова и др.

Досадно, что разговор о поэзии ведётся преимущественно в двух ключах. Либо сущностные находки теряются на фоне стремления охватить необъятное: замечание о значении ассонанса для поэтики «неслыханной простоты», которая у Окуджавы через жанр лирической миниатюры восходит к Тютчеву, с трудом вычленяется в массиве других примеров в главе «Средства художественной выразительности в поэзии Окуджавы». Подобная тема могла бы стать предметом отдельного полноценного исследования. Либо разговор о поэзии ведётся на языке разговора о прозе. Так, например, в главе, посвящённой связи поэзии Окуджавы с поэтической традицией, эта связь прослеживается преимущественно через явную и неявную цитацию. Эффект от неё видится следующий: «Множественные реминисценции создают стереоскопичность, обращая к разным пластам культурного наследия. <…> Они же обеспечивают своеобразную маскировку, не позволяя остановиться на каком-либо одном из прецедентных текстов. Читатель и герой, таким образом, не могут сослаться на готовые выводы одного из предшественников, поскольку другие будут ему противоречить. Тем самым показана зыбкость “слишком ненадежных истин”, передаются искания и сомнения героя. Этого Окуджава настойчиво добивается в различных своих произведениях, касающихся проблем истории: “Так что же лучше-то? Ах, что же лучше?..” — вопрошают его персонажи. Главный же эффект от разноплановых реминисценций – это самоирония рассказчика, который не раскрыл “секреты бытия”, не нашел ответа на главные вопросы» (с.466). Создаётся впечатление, что за выводами о значении реминисценций в творчестве Окуджавы в целом была забыта его поэзия. А ведь именно в связи с нею эти выводы начали формулироваться автором.

Несмотря на это, читатель в процессе ознакомления с книгой найдёт многое, что можно взять на вооружение – как чисто филологическое, так и общекультурное. Отсылки к культурному фону времени, понимание взаимовлияния современников от искусства друг на друга, восприятие творчества Булата Окуджавы как целостного, в конце концов, финальная периодизация его творчества представляют собой несомненную ценность. Книга интересна тем поворотом, который совершается в восприятии творчества Окуджавы автором: показывая, как Окуджава стремился преодолеть свою репутацию поэта-песенника, Светлана Бойко сама преодолевает исследовательскую инерцию прочтения Окуджавы прежде всего как поэта. А нам Окуджаву-поэта терять как раз не хочется.

Юлия Гастищева

 Бойко С. Творчество Булата Окуджавы и русская литература второй половины XX века. — М.: РГГУ, 2013. — 602с.

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *