Сергей Гузев — Стихи

Фото Алексея Яковлева.

Сергей Гузев — поэт, 1974 г. р., окончил Литературный институт им. М. Горького, автор книги стихов «Прямая косвенная речь» (Таганрог, 2009). Печатался в альманахах «Абзац», «АлконостЪ», «Шестая колонна», журнале «Письма из России», на сайте «Полутона». Живёт в Таганроге.


ВЕЧЕР

Затухающей барабанной дробью
перекатывается по позвонкам,
забирается в череп и в грудь, под рёбра,
роковая музыка горних сфер —
ведь предгрозье сродни предгробью:
к нервному тремору, к пульсирующим вискам,
как к преддверию marche fun`ebre’а
привыкай, маловер.

Содрогания гигантской мембраны
под грохот канонады орудийной!
И мерещится: на этом рокочущем фоне,
ещё миг — проберёт до корней, ударит под дых
то ли грозное загробное эсперанто,
то ли первопращуров праязык, единый —
до разминовения в Вавилоне
всех наречий земных.

ОСЕННИЙ ДЕНЬ 16 ЛЕТ НАЗАД

Бессолнечный полдень на берегу залива:
зелёная — с бурым крапом — плоскость цветущего моря,
грязный песок вперемешку с кирпичным боем,
ракушками, камешками, водорослевой кашицей;
что ни шаг — вымоины с разлагающейся мелкой рыбёшкой,
и — их почему-то сегодня больше, чем обычно бывает —
то там, то сям сохлые и наполовину обглоданные трупы чаек.

В воздухе пусто, и ни души на загаженном пляже.
Все как одна куда-то запропастились бездомные собаки.
Гнилостной вонью по самый край наполняются лёгкие.
Влажность повышена, и поэтому кажется, что вся одежда — хоть выжимай — сырая.
Вдалеке тяжело переваливаются с волны на волну рыбацкие лодки
и точно так же, враскачку, из-за невидимой линии горизонта
подступают — как к горлу ком — мышастые низкие тучи.

Странно — но, при всей этой пасмурности и почти бесцветности,
под тканью куртки и глубже, значительно глубже —
в небезопасных предместьях сердца —
иная погода, там солнечно и тепло.
И, как награду за какие-то незнаемые заслуги,
от прибрежного, грузно наплывающего ветра
принимаю с недоумением и спокойной радостью
молодую, ещё не совсем скупую слезу.

СЕРМЯЖНЫЙ РОМАНС

Вся солона как есть земля глаголет «еть»:
и наша стыть — ни обозреть, ни обогреть,
и наша суть — из-под хвоста у пса,
и наша смерть — кровавая роса,
коса до пояса, сиротская краса.

Кондовей некуда отеческая крепь —
и торфяная топь, и глушь да лесостепь,
и коренные наши «ишь», да «вишь», да «ой, шалишь»,
и спозараночная злая темь и тишь,
и звонкий жаворонок в чуть венозном небе,
рак на кудыкиной горе — с синицею в клешне,
и горечь думы о едином хлебе
на горе голоштанной малышне.

UTOPIA

Так Софья Власьевна[1] выдрачивала — вхруст,
что в божьи ризы для щенков своих оделась:
мысль за подкладкой схоронил лукавый демос —
за гробом ждёт его марксистский мясопуст.

А смерть есть классовая нечисть: как врага,
паскудство истребить — до дцатого колена!
Чуть боговержец брык с копыт — а где ж геенна?
Всё та же люмпен-пролетарская туга.

Очнётся — мир затянут в праздничный кумач,
знамёна реют, Кремль сверкает как алмаз.
Чу — нарастает звук издалека неугомонный!

То не архангельский призыв, не горний глас —
побудкой дня заведует архаровец-трубач,
и во весь рост встаёт проклятьем заклеймённый…

  1. Софья Власьевна — эвфемистическое уголовно-интеллигентское обозначение советской власти (прим. ред.).

ЕВГЕНИЙ РЕЙН. ИЗ НЕНАПИСАННОГО

1

Из бара на Литейном — что в северной столице —
с недoпитым портвейном, с петрушкою в петлице,
под вечер грузно вынес я буй-тулово дебелое.
Европа закатилася, с Востока свету не было.
Туман — хоть что там выколи, висит по-над душой,
а в купол понатыкали медведиц и ковшей.
Полвека, даже более, фартит мне с этим мороком —
езда по траектории с уже известным норовом,
среди шоссейной заверти, меж Сциллой и Харибдою…
Ей-богу, обязательно я расплююсь с обидою!
Не может быть, не может быть, но всё же понадеемся —
как марево рассеется, так мы ещё развеемся.
А то махнём в Венецию — не всё кружить по Троицкой!
Мы всё возьмём сторицею — окупится, отмоется…
Оставь, чудак, иллюзии — вот средний с указательным.
Я больше не работаю жрецом и предсказателем.

2

Материк раскачивается, словно гондола,
ноги не держат — ну чем ты не ватерпас?
Едва ли когда увидимся — здесь или дома,
это уже не для нас с тобой и не про нас.

Теперь уже ничего, совсем ничего не осталось —
обтрепалась память, заржaвела, как ручная кладь.
Зябкий плащ, очки в позолоте, семитская картавость…
Неужто опять в карантин, но зачем — опять?

А значит, прощанье близится, как там сказано —
нежно-с-мо — да, кажется — нежносмо…
И дребезжит пластиночка, но сейчас она
еле-еле подёргивается, как время само.

Даже Сан-Марко тобою сыта по самые гланды.
Адмиралтейство, младенчество и проч. — у Клио в багаже.
Наше дело — табак, а вовсе не асти-спуманте,
о чём я ещё догадываюсь, а ты — знаешь уже.

******

Мой Бог, откуда этот гомон,
в каком курятнике разлад?
Зачем мой череп нашпигован
таким количеством цитат?

Зачем царит неразбериха
в моём горячечном мозгу?
Как одолеть мне это иго,
чтоб впредь и присно — ни гугу?

Чтоб шум улёгся на галёрке
рассудка, чтоб унялся зуд,
чтоб тишь да гладь из поговорки
на выю сладили хомут?..

Я заплутал в горбатой чаще —
несть вопросительным числа.
И нет цитаты подходящей,
что их бы в щепы разнесла.

БЕСПАМЯТСТВО

Азовская лохань — зелёная тоска
с помойным запашком — летейская мокрота:
бултых! — и память, как ударом тесака
снесло — кто б ожидал такого укорота!

Аз празднокиснущий, отрезанный ломоть,
прополоскал костяк… И что теперь? — по девкам
вези, кривая! — околесицу молоть,
пить мёртвую на пару с Полидевком…

До сердцевины музикийской не долез
мой бедный черенок — не осчастливит перлом.
Саднит напрасно сделанный надрез
на древе — ныне ссохшемся и прелом.

На дне стакана пасть оскалил, как зеро,
мой Полидевк… Окстись — ни девок, ни закуски,
лишь патефонный треск — там охает Пьеро:
он говорит jamais и плачет по-французски.

******

Нетрудный мир достался мне в наследство —
без божества.
Как противозаконное соседство —
ярмо родства.

На чём замес и где моя основа?
Скрижаль разбита, связь тонка.
…я, верно, призван распрямить и снова
скрутить спирали ДНК:

какая б ни повелевала дудка,
как ей ни прекословь —
кровь говорит от имени рассудка,
свернувшаяся кровь…

Семейственность, она под стать цикуте,
у смертных же — в чести.
Полжизни в аутическом закуте
мне привелось расти —

юродством тяготится домоводство,
и к дару чернь глуха.
Пожизненное ты моё сиротство —
уха из петуха…

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *