Раздвоение Пуханова

puhanovbw

Пуханов В. Школа Милосердия. — М.: Новое литературное обозрение, 2014. — 208 с. 

Виталий Пуханов написал интересную, противоречивую поэтическую книгу. Целый ряд противоречий задан им самим и, надо полагать, вполне сознательно — книга всё-таки писалась десять лет, предыдущая — «Плоды смоковницы» — вышла аж в далёком 2003-м. Впрочем, на то же качество книги работает и творческая судьба автора. Ибо те, кто его издают много, осторожно прижигают поэта тавром  «актуальности», вписывая его в свои ряды, а те, кто его издают мало, в последние двадцать лет терпеть не могут людей ищущих — поэтому ярлык «актуального» их тоже устраивает: это повод не обращать на автора особого внимания. Первые — это журнал «Воздух» и издательство «Новое литературное обозрение»,
вторые — «толстые» журналы.

Я со стихами Виталия Пуханова знакомился именно по публикациям в «толстых» журналах. Стихи неизменно обращали на себя внимание. Видимо, это был период, когда автор работал в отделе прозы журнала «Октябрь» — то есть был частью толстожурнального цеха. А потом публикации на время исчезли, а поэт не просто сменил место работы: он оказался в команде людей, управляющих премией «Дебют» — премией, активно и часто справедливо критикуемой «толстыми» журналами. Примерно с 2007 года Виталия Пуханова раз в два года печатает «Новый мир», что-то выходит в «Урале» и «Детях Ра», но главный массив публикуется в «Воздухе» и Фейсбуке. Этот переход — главная веха в публичном становлении поэта. Красивая трактовка этого перехода состоит в том, что Пуханов ушёл от тех, кто его не хотел понять, к тем, кто хотел, но по природе своей деятельности — не мог.

У меня есть номер журнала «Воздух» за 2009 год (№№3-4), где творчеству и персоне Пуханова посвящено 36 страниц — это были стихи из будущей книжки. Данила Давыдов в предисловии набрасывает основной вектор развития поэта — от «русской классической поэзии», от образа поэта «традиционалистского толка» — к отрыву от традиции, который проявляется прежде всего в попытке «освободиться от ритуальных коннотаций», ввести «сакральное в культуре» в «реальное бытование».

То, что Давыдов в Пуханове заметил, он заметил точно — в отличие, например, от Станислава Львовского, который написал предисловие к «Школе Милосердия», не имея для анализа стихов никаких слов, кроме «палимпсеста» да «травмы». Правда, видеть в поэзии Пуханова отрыв от традиции не обязательно — тут, скорее, срабатывает политическая необходимость записать автора в свои. Проблема лигов в том, что Давыдов заметил только одну сторону явно двойственного явления. В этой книге двойственность особенно бросается в глаза — достаточно просто начать читать.

Книга, нужно сказать, начинается сильно и целостно: на первых тридцати страницах лишь одно ненавязчиво рифмованное стихотворение —и форма лишь подчёркивает его исключительную важность, не вырывая из общего ряда. Одно из стихотворений приведу полностью.

Никто не хотел воевать за немцев.
Прибираться в комнате, застилать кровать.
Немцы воевали, чтобы проиграть,
Это знал каждый дошкольник,
Но без немцев какая война?
Тогда мы ещё не знали:
Можно весело стрелять по своим и без немцев,
Мы по-немецки выполняли боевую задачу
                                                                      проиграть,
Продолжали прибираться в комнате,
Застилать кровать,
Платить рэкетирам в девяностые,
А когда женщина говорила: «Я тебя не люблю» —
Пожимали плечами.
Иногда встречаю человека хорошо за сорок
С молодым лицом, умными глазами
И чуть грустной улыбкой,
Спрашиваю: ты воевал за немцев?
Улыбается, не отвечает.

В русской традиции, в которой верлибр благодаря почти неисчерпаемому богатству размеров пока так и не занял магистрального места, тем не менее, есть свои традиции работы с этой формой. В частности, у нас прижился, скорее, тот извод верлибра, который тяготеет к сюрреалистической миниатюре. Главный авторитет здесь Владимир Бурич, тем же путём идёт Алексей Алехин — и журнал «Арион», которым он руководит, как правило, отдаёт предпочтение верлибру именно этого типа. Но есть и другая традиция, основанная не столько на парадоксальной ёмкости картинки, сколько на предельной психологической точности наблюдений за человеком. Верлибр первого типа тяготеет к внешнему миру — даже человека он превращает в элемент пейзажа. Верлибр второго типа, напротив, собирает образ человека из всего, до чего может дотянуться. Первый ближе к афористичной антологической надписи, за строками которой мы видим глядящего издалека автора, второй — ближе к рассуждению, он, соответственно, пишется с голоса частного человека. Первый сюрреалистически изобразителен, второй часто психологически абсурден. Пуханов, конечно, работает со вторым типом верлибра. Из его ближайших предшественников нужно назвать Вячеслава Куприянова, который, впрочем, с верлибром экспериментирует — и даёт наиболее широкую галерею верлибров, что не облегчает восприятия его творчества. Пуханов в своих верлибрах более последователен, он как будто сполна оценил потенциал сравнительно недавно открывшейся ему формы.

«Немцы воевали, чтобы проиграть» — очень простая фраза, которая в контексте вырастает до мощного образа. «Немцы» — образ человека, русского человека, из поколения, которое в детстве играло в войну, и там обязательно были люди, которым доставалась определённая роль — они её понесли по жизни, в эпоху, «когда можно весело стрелять по своим и без немцев», с немецким упорством они продолжали проигрывать,
воплощая общее место взрастившей их культуры. Здесь у Пуханова настолько всё точно, что трудно представить, будто к этому стихотворению можно было бы приладить рифмы — они бы отвлекли ненужными созвучиями от рифмы образа, связавшего послевоенную детскую игру и постсоветскую современность.

Вот этот раздел, связанный образами школьного детства, пожалуй, самый сильный в книге. «В школу набирали мальчиков с двенадцати лет. / Учили улыбаться» — далее развёрнута абсурдная картина учебного процесса, формующего душу. История, благодаря памяти о детских привычках, становится нагляднее: «Две клуши заигрались в дочки-матери, / Весили под сто к тридцати. / Никто не предлагал уже / Поиграть в пионеров-героев, / Вскоре не стало ни пионеров, ни героев». Тут уместно вспомнить пухановское слово «прагмагерметика» — почемуто именно оно понадобилось поэту для обозначения творческого принципа: чтобы показать «то, что есть», нужно рассказать о том, чего нет. Конечно, не существует никакой школы, в которой учат улыбаться. Но в рассказе о ней действительно есть что-то от нас существующих.

Сама форма верлибра, сохраняющего, с одной стороны, речевую обыденность, с другой — естественность, вооружена той способностью уточнения и детализации, которая в принципе недоступна рифмованному стиху. Верлибр оставляет только то, что нужно образу, при этом не предлагает его в виде конфетной обёртки поэтической речи — здесь нет обёртки: это проза по звучанию. И только точная мотивная вязь кладёт предел вещицам.

Посещая одинокого мужчину,
Молодая женщина не спешит на кухню
Мыть грязную посуду.
Мужчина впервые в гостях
Не принимается срочно что-нибудь чинить.
Не для того знакомились.
Так и должны жить счастливые
                                                         и свободные люди,
Чтобы наутро не оставалось ничего.
Точнее, всё оставалось, как было:
Грязная посуда, текущий кран.

Эта поэтика целиком зависит от изящества ума, точнее — способности видеть не столько глазами, сколько умом. «Никогда не знаешь, на что отзовётся сердце», «Хрустнет пачка макарон в руке, вдруг понимаешь: / Мама была права» — сама ситуация прежде всего психологически точна и остроумна. Кажется, что мастерство здесь распадается на способность увидеть, а затем — на способность вынуть экзистенциальную формулу из-под спуда повседневности, оставив от последней лишь самое необходимое.

Я не нахожу в этой поэзии ничего из того, что описали Давыдов и Львовский.

А страницы с пятидесятой без предупреждения начинает проскакивать поштучно и ассивами рифмованный силлабо-тонический стих. И его голос вносит совершенно иную — уже узнаваемую — интонацию:

Ничего, что жизнь пройдёт, —
Завтра будет жизнь другая:
Новая, недорогая,
Новый год три раза в год,
В спальне женщина чужая.
Водка яд, но сердцу йод.
Жизнь пройдёт и заживёт.

На фоне верлибров особенно хорошо видно, что традиционную стиховую форму Виталий Пуханов использует как форму иронии. Это похоже на весёлые и бесстыжие скоморошьи куплеты, где в ходу любые запрещённые приемы: сюсюканье, лубок, стереотипы, абсурд.

Милый Боже, до чего же
Жизнь хорошая была.
Жизнь хорошая была!
В чистом поле без угла
И в мороз со снятой кожей
Дара не было дороже.
Жизнь одна не подвела.

В сфере коллективной любой эксперимент — радикален. Пуханов специально фокусируется на сюжетах, деталях, ракурсах, которые всегда как бы сопровождают культурные клише, но никогда не становятся предметом внимания. «Непроизнесённые, но от этого не перестающие работать, закономерности восприятия жизни», как сформулировал Данила Давыдов. Мифология любого современного сознания — это такой компромисс, разрушение которого запускает механизм предъявления счетов всеми сторонами.

Самое большое испытание для читателя этой книги — совместить воедино рефлексивную головную поэтику верлибров, где даже цитаты пропущены через свой опыт, с псевдонародными песенками, где даже своё кровное выдаётся за коллективное — как правило, с выраженным низовым началом.

Будем делать добро из зла.
Дом из воздуха. Хлеб из говна.
Нету войлока, нету льна.

Есть отчаянье, тишина.
Вода горькая. Смерть ряженая.
Безысходность светлая, выдержанная.
Счастье короткое, рыжее.
Сделаем — выживем.

И тут же:

Клуб бывших разносчиков пиццы
Собирается в последнее воскресенье октября.
Свадьбы, похороны — всё переносится,
Этот день — святое.

Верлибры пишутся голосом частного человека о вещах совсем не частных, рифмованные стихи поются голосом хора, поэтому почти весь мат книжки — в рифмованной, «скоморошьей» части. Голос юродивого обнажает любой алогизм, рубит правду-матку, для него нет ничего святого. Именно с этого голоса, в ритме детского стишка написаны стихи о блокаде Ленинграда, которые вызвали бурное обсуждение после первой же публикации в интернете — форма многим показалась оскорбительной для избранного предмета. Первые две строфы вполне дают представление о поэтике:

В Ленинграде, на рассвете,
На Марата, в сорок третьем
Кто-то съел тарелку щей
И нарушил ход вещей.

Приезжают два наряда
Милицейских: есть не надо,
Вы нарушили режим,
Мы здесь мяса не едим!

В книге эти стихи органичны. Более того, в ней есть вещи гораздо более резкие и грубые. И это пересмешничество — на фоне исполненных душевной тонкости и деликатности свободных стихов. Этот парадокс Пуханова ещё предстоит разрешать. Но главное поэт уже для себя решил — он решил, что эти поэтики сочетаются. Мне лично согласиться с этим трудно. На мой взгляд, поэтика верлибра в этой книге вполне самодостаточна и разнообразна. И название «Школа Милосердия» — это явно название той части, которая написана верлибром, и к которой почему-то отсутствуют ключи у критиков «НЛО». А вот представить отдельную книжку таких, как здесь, рифмованных стихов мне пока трудно. её нужно было бы издавать в «Ad marginem», в одной серии с поэзией Эдуарда Лимонова. А что — вот отрывок из книжки «Атилло Длиннозубое. Поздний классицизм» (2012):

Сухопарую желчность Берроуза Вили
Вы уже смаковали? Уже Вы вкусили?
С шоколадной коробкой сухого морфина
Ни за чем человеку его половина…

Здесь всё — заёмное, ролевое, гаерское, узнаваемое, поскольку коллективное. Здесь большая буква в «Вы» — это поза. А у Пуханова — «Милосердие» в названии с большой буквы, и это не поза, а трагедия: «В школе Милосердия учат добру и справедливости. / На последнем уроке говорят: / Забудьте всё, что слышали здесь». Кстати, шрифтовое решение книжной серии не позволило отразить эту большую букву — так что на обложке всё получилось прозаичней. Эта радикальная поэтика мне кажется недореализованной, лишенной пока сердцевины, которая наглядно показывала бы, зачем разрабатывался этот язык. А без сердцевины эти стихи легко читаются как злобная безличная стилизация. Возможно, в этой сфере поиск просто ещё продолжается.

«Современные астрономы способны наблюдать только три процента постигаемого космоса. Сколько “процентов” космоса человека наблюдает литература? Как говорить о том, о чём или почти ничего не известно, или нельзя говорить, не обнаружив себя, говорящего, чудовищем, идиотом, неучем, сволочью?», — Виталий Пуханов написал это по результатам обсуждения его стихотворения «о блокаде» в журнале «НЛО»
(2009, №96). Нельзя не приветствовать эту смелую ставку на езду в незнаемое. А про то, что это очень рискованная ставка, напоминать, пожалуй, излишне.

Владимир Козлов

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *