Итальянская поэзия XIII век. Чьело Д’алькамо

Gothic_sculpture_15_century

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Эта поэма написана в самом начале XIII века, примерно за сто лет до «Божественной комедии» Данте, и по праву может считаться одним из первых образцов светской поэзии на итальянском языке. Вопрос о точной её датировке остаётся нерешённым, в связи с чем трудно определить факт влияния «Романа о розе» Жана де Мёна, хотя многие параллели между этими произведениями очевидны. Об авторе нет никаких сведений,
кроме того, что он был сицилийцем. Именно на Сицилии зародилась поэзия на народном языке, крупнейшими представителями которой впоследствии стали Якопо да Лентини, изобретатель сонета, и Пьетро делле Винья, известный нам по дантовскому Лесу самоубийц автор канцонетт. Сицилийцы активно черпали из бездонной копилки провансальской литературы, влияние которой особенно ощутимо в «Прениях» Чьело д’Алькамо, аналогичных тенцоне трубадуров. Поэма написана пятистишной строфой с рифмовкой АААбб, где первые три строки тринадцатисложные (александрийский стих с тройной рифмовкой!), четвёртая и пятая — одиннадцатисложные. Аналогичный размер в других произведениях не зафиксирован. Метрика «Прений» привлекла внимание М.Л. Гаспарова, исследовавшего тенденции развития александрийского стиха в романских литературах. Надо сказать, что тринадцатисложник совсем не прижился в классической итальянской литературе, где на ранней стадии господствовал семисложник («Тезоретто» Брунетто Латини), а впоследствии эндекосиллаб. Перед нами уникальный образец староитальянского александрийского стиха. Опыты его воспроизведения стали появляться только в конце XIX века (например, у Дж. Пасколи в его стихотворении «Романья»).

Язык «Прений» крайне архаичен; фактически они написаны на сицилийском диалекте, где с народной искусно сочетается придворная лексика. Традиционный спор между дамой и влюблённым изложен в комической, даже шутовской, манере, что, видно, соответствовало вкусам сицилийской аристократии, предпочитавшей скабрезные французские фаблио душеспасительным текстам. Автор приземляет своих героев, наделяя их недостатками: дама высокомерна и хвастлива; влюблённый настойчив и циничен (это giullare, т.е. бродячий шут и менестрель), он человек низкой культуры, не брезгающий святотатством (украл в церкви Священное Писание, чтобы поклясться на нём своей даме), готовый и на аморальные поступки (овладеть трупом возлюбленной, если она из-за него покончит с собой).

Оставив в стороне социальный и культурный уровень «Contrasto», можно прийти к выводу, что эта поэма — многогранное и самобытное произведение средневековой итальянской поэзии. После многочисленных переложений на современный язык перевод её на русский с соблюдением особенностей строфики и лексики (чем зачастую пренебрегали итальянские перелагатели) представляется нам своевременным и необходимым для освоения раннего литературного наследия Италии.

Александр Триандафилиди

ПРЕНИЯ

— Роза ароматная, расцветаешь летом,
Юношей и девушек манишь нежным цветом,
Из огня спаси меня, коль вольна ты в этом;
Стражду день и ночь, потерял опору,
Чаю видеть вас, добрую сеньору.

— Ты из-за безумия впал в сию кручину.
В море ты ветра посей, плугом взрежь пучину,
Всё на свете золото предложи — отрину;
Не возьмёшь меня, брось свои замашки,
А не то тотчас постригусь в монашки.

— Если срежешь волосы, я умру в мгновенье,
Ибо уж не будет мне в жизни утешенья.
Розой мне являешься ты в воображенье,
Грёзой всякий раз мне дано упиться:
Наша пусть любовь воссоединится.

— Нет, соединения мне любви не надо.
Встретишься с отцом моим — вмиг сойдёт бравада,
Посмотрю, сколь резво ты побежишь из сада.
Так как шёл сюда, дерзкий, не робея,
Осторожней быть дам совет тебе я.

— Твоему родителю буду не по нраву?
На две тыщи воинов мне ль искать управу?
В Бари всю казну его я не трону, право,
Здравствовать ему милостию Божьей!
Ясно ль вам сие, женщине пригожей?

— Утром, днём ли, вечером, всё меня тревожишь.
Ты богатств семьи моей сосчитать не сможешь;
Коль и Саладиново злато мне предложишь,
Весь султана фиск приложив туда же —
И рукой меня ты не тронешь даже.

— В мире женщин множество норовистых, вздорных,
Мужи убеждают их силой слов упорных,
Делают покорными самых непокорных.
Женщина слаба, сколь ни защищайся.
Ну, красавица, рассуди, раскайся.

— В чём же мне раскаяться? Смерть приму по праву,
Дабы не пятнать собой честных женщин славу.
Вечером скакала я на коне в дубраву,
Пела я вчера весело и складно,
На сердце теперь горько и досадно.

— Сколько в сердце горечи, муки не угасшей,
В мыслях лишь представлю я день разлуки нашей!
Не встречал досель ещё женщины я краше,
Роза дивная, я тобой пылаю,
Ты мне суждена небом, полагаю.

— Если суждена тебе, значит, жизнь впустую:
На тебя растрачу я красоту благую.
Лучше уж остричься мне, чем судьбу такую,
Путь мне в монастырь и монашки доля,
Чтоб не взял меня против моей воли.

— Станешь ты монашенкой, донна с ясным ликом,
Следом в монастырь пойду и причислюсь к мнихам;
Чтобы угодить тебе, с сим сроднюсь я лихом,
День и ночь с тобой быть не укоснею,
Чтобы стала ты наконец моею.

— Горе мне, смиреннице, в тягостной судьбине!
Бог наш Иисус Христос мной прогневан ныне,
Мне ли богохульника сделаться рабыней!
Землю обойдёшь, хоть весь мир обрыщешь,
Красоты такой, как моя, не сыщешь.

— Обойду Калабрию, Геную, Тоскану,
Грецию, Апулию, Африку, Балканы,
Пизу, Алеманию, варварские страны —
Не найду нигде донны куртуазней;
Я избрал тебя, сдайся без боязни.

— Нет, куда короче есть путь тебе для счастья:
У моих родителей испроси согласья;
Коль благословят они, в церковь в одночасье
Отведи меня, там со мной венчайся
И тогда моим мужем называйся.

— То, о чём сказала мне, ты и в грош не ставишь,
Этакой историей только позабавишь,
Складываешь крылья ты, перьев не расправишь.
Я нанёс удар ловко и учтиво;
Продолжай и впредь быть такой спесивой.

— Так не устрашишь меня, исхитрись иначе.
Прочен древний замок мой, слава — наипаче,
Все твои речения — лепеты ребячьи;
Коль не встанешь ты, сад мой не покинешь,
Предпочту сие: да навеки сгинешь.

— Хочешь, чтобы сгинул я, жизнь моя, ужели?
Даже если смерть мне здесь, раны ли на теле,
Не уйду отсюда я, не достигнув цели —
Плод сорвать, в саду у тебя растущий;
День и ночь его жажду я всё пуще.

— Рыцари знатнейшие плод сей не сорвали,
Герцоги, законники счастья не знавали,
Гневно уходили прочь, взяв его едва ли.
Всё ж тебе понять речь мою придётся:
Тысячи в тебе унций не найдётся.

— Сколько ни возьми гвоздик, вес всё будет малый.
Не чурайся, милая, испытай сначала,
Ветер развернёт ладью — встану у причала.
Ты слова мои хорошо запомни,
Каково внутри горько, тяжело мне.

— Будет тебе тягостно пасть и чувств лишиться,
И со всех сторон сюда люд честной сбежится,
«Помоги несчастному!» — каждый раскричится,
Только подавать я руки не стану
И за всю казну папы иль султана.

— Хочет Бог, умру в дому и твоём к тому же,
Не смогу насытить я алчуще оружье.
«Злая, вероломная, — люди скажут вчуже, —
Гостя у себя в доме умертвила,
Без вины его подло погубила».

— Если не уйдёшь отсель даже пусть с проклятьем,
В руки попадёшься ты грозным моим братьям,
И тогда, ручаюсь я, милости не знать им:
Здесь испустишь дух, к смерти приготовься,
Ни родня, ни друг не помогут вовсе.

— Ни друзья, ни родичи не помогут, знаю,
Ибо иноземец я в этом добром крае.
Год уж нынче, милая, как тобой пылаю,
Майским днём тебя встретил я однажды
И с тех пор горю от любовной жажды.

— Что же так, Иудин сын, страстью ты снедаем,
Будто алый бархат я, пурпур с горностаем?
Поклянись на Библии, свадьбу что сыграем,
А иным путем взять меня не думай,
Или брошусь я в вал морской угрюмый.

— Если, донна, бросишься и найдёшь кончину,
Следом за тобой метнусь, пронырну пучину
И тебя, утопшую, я из моря выну,
Движимый одной целью безусловной:
Овладеть тобой, даже пусть греховно.

— Господом клянусь Отцом, Сыном и Матфеем,
Ведь не еретик же ты, не рождён евреем,
Этак говоришь сродни низменным злодеям.
Женщина мертва — гаснет вожделенье,
К ней утратишь вкус, с ним и наслажденье.

— Знаю, знаю, милая, делать так не стану,
Но и не топись сама; дай по струнам гряну,
Песней услажу тебя, излечу я рану.
Не любим тобой, сам люблю я, ибо
Пойман я тобой на крючок как рыба.

— Любишь ты, и я тебя, верь мне, беззаветно.
Сад покинь, вернёшься вновь ты порой рассветной,
И тогда в груди моей вспыхнет жар ответный.
В том обмана нет, я клянуся Богом,
Слово же моё ты возьми залогом.

— Речью не проймёшь меня и не измытаришь,
Новый мой кинжал возьми, в грудь меня ударишь,
Будет то быстрей ещё, чем яйцо ты сваришь.
Глад мой утоли, милая подруга;
Так оружье жжёт, впрямь на сердце туго.

— Знаю, жжёт оружие — жгуче страсти пламя.
Но одно условие ставлю между нами:
Поклянись, к Евангелью приложась перстами;
Силой не возьмёшь, честь мою не сгубишь,
Лучше мне главу прежде ты отрубишь.

— Говоришь, Евангелье? Так оно со мною.
(В церкви падре не было, там и взял его я)
В верности клянусь на нём клятвою святою.
Глад мой утоли, сделай эту милость,
Чтоб оружие всё ж не истощилось.

— Коль, сеньор, поклялись вы, вся в огне сгораю,
Больше не упорствую, перед вами таю,
Мне простите спесь мою, вам себя вверяю.
В добрый час, идем, ждёт нас ложе страсти,
Ибо наконец выпало нам счастье.

В закладки: постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *