Николай Гумилёв: мужественность и акмеизм

Николай Степанович Гумилёв (1886-1921) был одним из самых ярких поэтов Серебряного века, переводчиком, критиком и теоретиком поэзии, одним из создателей акмеизма, прекрасным лектором и педагогом, заядлым путешественником, храбрым воином, кавалером двух Георгиевских крестов. Гумилёв был расстрелян в ночь на 26 августа 1921 года. Существует легенда, согласно которой писатель Максим Горький пытался спасти Гумилёва и вроде бы даже добился подписания соответствующей бумаги, так что перед расстрелом Николай Степанович услышал команду: «Поэт Гумилёв, выйти из строя», – на что, не задумываясь, ответил: «Здесь нет поэта Гумилёва, есть офицер Гумилёв». Даже если это только легенда, она вполне соответствует характеру Николая Гумилёва, каким его знали близкие и каким он открывается нам в стихах, дневниковых записях и биографической прозе.  Сложно охарактеризовать одной фразой личность масштаба Николая Гумилёва, но если бы нужно было выделить одну главную черту, прежде всего следовало бы говорить о мужественности, которая проявилась и в жизни, и в поэзии.   

Николай Гумилёв прожил всего 35 лет. Он оставил после себя девять поэтических сборников, прозу, драматургию, теоретические статьи, эстетический манифест акмеизма и литературные рецензии. После расстрела за участие в контрреволюционном «Таганцевском заговоре» (сам факт существования которого не доказан) доступ к творческому наследию поэта на долгие годы был закрыт. Николай Гумилёв был реабилитирован лишь 30 сентября 1991 года, благодаря усилиям юриста Сергея Павловича Лукницкого, который продолжил дело своего отца Павла Николаевича Лукницкого, первого биографа Гумилёва и хранителя его архива.

Процесс возвращения поэта к широкому читателю начался в 1986 году, когда состоялись первые после длительного запрета публикации стихов Николая Гумилёва в «Литературной России», «Огоньке» и «Литературной газете». Они вызвали активный интерес к творчеству автора и его биографии, насыщенной яркими событиями и путешествиями, роковой любовью, драматическими эпизодами и ситуациями на грани жизни и смерти. 

1. Откуда у Гумилёва склонность к экзотике и поиску приключений?

Николай Гумилёв родился в Кронштадте 3 (15) апреля 1886 года бурной штормовой ночью, и, согласно семейному преданию, старая нянька предсказала, что у него «будет бурная жизнь». 

Гумилёв любил вспоминать своё детство. «Ничто так не помогает писать стихи, как воспоминания детства», – цитирует Гумилёва И.Одоевцева в книге «На берегах Невы». Образами из детства поэт насыщал свои зрелые произведения: 

Я ребёнком любил большие, 
Мёдом пахнущие луга,
Перелески, травы сухие
И меж трав бычачьи рога. 

Очень рано у него проявилось стремление к героике и намерение «делать себя»: «Я с детских лет был болезненно самолюбив… Я хотел всё делать лучше других, всегда быть первым. Во всём! Мне это, при моей слабости, было нелегко. И всё-таки я ухитрялся забираться на самую верхушку ели, на что ни брат, ни дворовые мальчики не решались». Ещё мальчишкой, начитавшись Буссенара и исполняя в игре со сверстниками роль Надода Красноглазого, Гумилёв вынужден был для подтверждения собственной кровожадности откусить голову живому карасю.



В 1900 году, в связи с обнаружением туберкулёза у Дмитрия, старшего брата Николая Гумилёва, семья переехала на Кавказ, в Тифлис. Там, в газете «Тифлисский листок»,  было опубликовано юношеское стихотворение «Я в лес бежал из городов». После этой вдохновляющей публикации Гумилёв поверил в себя и твёрдо решил стать поэтом. Укреплению намерения способствовала судьбоносная встреча с Иннокентием Анненским, директором гимназии в  Царском Селе, куда семья переехала в 1903 году. Там же произошло знакомство с гимназисткой Анной Горенко, будущим поэтом Анной Ахматовой, которой Гумилёв впервые объяснился в любви весной 1904 года. Николай Степанович долго добивался её расположения, из-за отказов дважды пытался покончить с собой, к счастью, неудачно. Только в 1909 году Анна Андреевна ответит согласием. В 1910 году они поженятся, а в 1912 году у Гумилёва и Ахматовой родится сын Лев, будущий великий учёный, историк и этнограф Лев Николаевич Гумилёв. 

В 1905 году на тот момент ещё гимназист Николай Гумилёв издал  свой первый сборник стихов «Путь конквистадоров». Маска «конквистадора в панцире железном», первооткрывателя, воинственного путешественника, позволила читателю смоделировать в своём сознании яркий образ, ставший визитной карточкой автора. Устойчивые черты этого образа – мужественность, неустрашимость, стойкость и целеустремленность, а также мечтательность, преданность идеалу.  Поэт будет считать свой первый сборник неудачным, незрелым. Тем не менее, стихотворение о конквистадоре, в переработанном виде, под названием «Сонет», в 1908 году войдёт в книгу «Романтические цветы». 

Как конквистадор в панцире железном, 
Я вышел в путь и весело иду,
То отдыхая в радостном саду,
То наклоняясь к пропастям и безднам.

Также в «Романтические цветы» вошло знаменитое стихотворение «Жираф» и ещё ряд африканских текстов («Гиена», «Носорог», «Озеро Чад»). Вообще, первые сборники стихов Гумилёва были насыщены экзотическими образами. Критики справедливо указывали на то, что его «змеи и лианы» на том этапе имели бутафорский характер. Однако очень скоро мечты об экзотике перестанут быть только мечтами, появится реальный опыт путешествий, ставших главной страстью Гумилёва, а мотив странствий сыграет ключевую роль в его поэзии.

2. В чём ценность странствий для Гумилёва?

Первую книгу стихов Гумилёва («Путь конквистадоров») предварял эпиграф из А. Жида: «Я стал кочевником, чтобы сладострастно прикасаться ко всему, что кочует». Так, с самого начала Гумилёв стал разрабатывать мотив, который оставался стержневым вплоть до последних стихов «Огненного столпа». Интерес к теме странствий был в целом органичен эпохе начала ХХ века.  Исследователь творчества Гумилёва Ю. В. Зобнин писал, что в начале XX века поэтов буквально охватила «мания пути»: странствие, перемещение в пространстве оказалось в культурном контексте Серебряного века «точным символическим образом процессов, происходивших внутри человеческого «Я» – символом внутренней духовной динамики – странничества духа».

Гумилёв романтизирует и поэтизирует саму идею странствия. В этом ему помогает обращение к античному мифу об Одиссее и дальнейшая его трансформация.  В отличие от героя древнегреческого эпоса (который мечтает вернуться на родину), у Гумилёва Одиссей стремится в море, его влечёт даль. Он не столько желает разнообразия впечатлений, сколько одержим стремлением к полноте жизни, именно это толкает его в путь. Это стремление героя понимается Гумилёвым как проявление жизни духа, следование судьбе Улисса описывается лирическим героем как приближение к Солнцу духа («Снова море», книга «Колчан»). Можно увидеть текстовые переклички между «Возвращением Одиссея» и программным для Гумилёва «Путешествием в Китай», о котором английский исследователь М. Баскер писал, что конечная точка странствия путешественников, достижимая лишь после их смерти, принадлежит не географической, а внутренней, духовной реальности поэта и является «эквивалентом христианского возвращенного рая».

 Странствие осмысляется как возвращение на духовную родину в целом ряде гумилёвских текстов, в частности, в поэме «Блудный сын» (книга «Чужое небо», 1912). Принципиально важной для поэта была идея того, что высшее духовное познание обретается в странствовании по миру. Странствие земное рассматривалось им как путь к достижению полноты бытия. 

 Главной любовью Гумилёва-путешественника была Африка. Несколько раз он побывал на Чёрном континенте. Из большой африканской экспедиции 1913 года Гумилёв привёз обширную этнографическую коллекцию, которую и сегодня можно увидеть в Санкт-Петербурге, в Кунсткамере. Африке посвящены многие стихи Гумилёва и поэма «Мик», а в 1921 году вышла книга африканских стихов «Шатёр». Африка помогала Гумилёву испытывать волю и мужество. Там он охотился на львов, в подвешенной к канату корзине переправлялся через реку, кишащую крокодилами, и всякими иными способами испытывал себя на прочность.

 В своих поздних заметках о поэте Анна Ахматова писала, что и от несчастной любви, «и от литературных неудач и огорчений Гумилёв лечился путешествиями», что для него «путешествия были вообще превыше всего и лекарством от всех недугов». Там же  Ахматова отметила, что в Африке Гумилёв искал заветную «золотую дверь», а затем отказался от поиска. Возможно, отказ от поиска духовного центра в Африке объясняется тем, что поэт смог найти его в России, которая и становится для него той самой «золотой дверью», ведущей в «Индию Духа».  И происходит это обретение духовной родины на определенном этапе жизненного пути – после изучения других культур и стран (европейских и восточных), через знакомство с африканским континентом. 

3. В чём Гумилёв видел новаторство акмеизма по сравнению с символизмом? 

Николай Гумилёв начинал свой творческий путь как ученик символистов Иннокентия Анненского и Валерия Брюсова.  Первые два сборника стихов были ещё во многом ученическими. Впервые Гумилёв заявляет о себе как о сложившемся поэте в «Жемчугах» (1910 год). В это время он также начинает писать критические статьи, рассуждая в них о поэзии и о том, какие цели ставит перед собой художник. Постепенно вектор его эстетического поиска смещается в сторону от символизма. Мы даже можем назвать точную дату, когда наметился разрыв Гумилёва с символистами.

С весны 1909 Гумилёв активно посещал собрания созданной Вячеславом Ивановым «Академии стиха». Поэты собирались в петербургской квартире Вяч. Иванова, так называемой «Башне», и обсуждали стихи. Именно здесь 5 апреля 1911 года, по возвращении из Абиссинии, Николай Гумилёв прочёл свой доклад о путешествии и об африканском искусстве, а 13 апреля 1911 года – первую акмеистистическую вещь (как её охарактеризовала Ахматова), поэму «Блудный сын». Поэма подверглась резкой и даже грубой критике со стороны Вяч. Иванова. В споре о пределах творческой свободы, с которой автор может обрабатывать традиционные сюжеты, обнажилось идейное несовпадение поэтов старой школы и нового поколения. После этого спора Гумилёв вместе со своими единомышленниками решает покинуть «Академию стиха» и создать в противовес ей «Цех поэтов», из которого в дальнейшем и вырос акмеизм как литературное течение и поэтическое объединение. В число акмеистов вошли Николай Гумилёв, Осип Мандельштам, Анна Ахматова, Сергей Городецкий, Михаил Зенкевич и Владимир Нарбут.

В 1913 году в журнале «Аполлон» были опубликованы две статьи – «Наследие символизма и акмеизм» Гумилёва и «Некоторые течения в современной русской поэзии» Городецкого. В этих статьях и было дано определение нового поэтического течения – акмеизм (от греческого akme – высшая степень чего-либо, цвет, цветущая пора), или адамизм (мужественно твердый и ясный взгляд на жизнь). 

 Характеризуя новое поэтическое явление, Гумилёв настаивал на мировоззренческом разрыве с символизмом, который «направил свои главные силы в область неведомого», братаясь «то с мистикой, то с теософией, то с оккультизмом». В отличие от символистов, акмеисты из соображений целомудрия отказались познавать непознаваемое и сосредоточили свои силы на реальном, видимом мире. Как писал Городецкий, «борьба между акмеизмом и символизмом… есть прежде всего борьба за этот мир, звучащий, красочный, имеющий формы, вес и время, за нашу планету Землю». Упрекая символистов в чрезмерном увлечении мистическими туманами и в размытости смыслов, акмеисты стремились воспеть простор и «многозвучность», многокрасочность мира. Вслед за Михаилом Кузминым, опубликовавшим в 1910 году на страницах журнала «Аполлон» статью «О прекрасной ясности», молодые поэты провозгласили приоритет ясности и точности образов. В противовес иррациональному (дионисийскому) отношению к слову и образу, они предложили аполлонический принцип смыслового и образного равновесия.

В статье «Утро акмеизма» Мандельштам писал о любви к трём измерениям пространства и о том, что объединяет труд поэта и строителя: «Строить — значит бороться с пустотой». В этой формуле содержится (по мнению Ю. М. Лотмана) один из ключей к поэтике акмеизма: приоритет пространства над временем (в основе – три измерения) и представление о реальности как о материально заполненном пространстве, отвоеванном у пустоты. Действительно, бинарная оппозиция пустота vs. наполненность имела для акмеизма концептуальное значение. По выражению Мандельштама, акмеизм – это «сообщничество сущих в заговоре против пустоты и небытия». Для Гумилёва и его соратников представлялось важным отстаивать в слове ценность Богом данного мира. Конечно, Гумилёв в полной мере использовал свой опыт путешествий и любовь к экзотике для достижения поставленных целей. Однако, независимо от экзотической яркости или невзрачности описываемого пейзажа, акмеисты с одинаковой любовью относились к деталям и подробностям, вплоть до бытовых, так как любая песчинка неизмеримо выше и значительней пустоты небытия. Отсюда знаменитое ахматовское: «Когда б вы знали, из какого сора…»

И наконец, важнейшим отличием поэзии акмеистской от символистской становится то, что акмеисты стали учитывать в своём творчестве позицию читателя. Гумилёв много размышляет о коммуникативном аспекте поэзии. В статье «Читатель» он прямо говорит: «Выражая себя в слове, поэт всегда обращается к кому-то, к какому-то слушателю».  Далее он рассуждает о том, кем может быть этот слушатель, вплоть до Бога, Природы, Народа. Гумилёв понимал новаторство подобного метода, который учитывает адресата творчества и рассматривает стихотворение как поэтическое высказывание, нацеленное на диалог сознаний. Актуальность этого подхода найдёт подтверждение в эстетической и философской мысли ХХ века.  

Со свойственным ему энтузиазмом и самоотдачей Гумилёв готов был растить читателей, понимающих поэзию. Это проявилось в огромной педагогической работе, которую он вёл в послереволюционном Петрограде, когда читал многочисленные лекции и вёл семинары по поэтике. На вопросы скептиков, неужели он думает, что можно воспитать поэтов, Гумилёв отвечал, что он стремится воспитать хороших читателей. Своего рода завещанием поэта стал верлибр «Мои читатели», написанный незадолго до смерти:    

Я не оскорбляю их неврастенией,
Не унижаю душевной теплотой,
Не надоедаю многозначительными намёками
На содержимое выеденного яйца,
Но когда вокруг свищут пули,
Когда волны ломают борта,
Я учу их, как не бояться,
Не бояться и делать что надо.

4. Как война повлияла на творчество Гумилёва?

В 1910-е годы, во время Первой мировой войны, Гумилёв, известный читателям как певец Африки и «изысканных жирафов», вдруг по-новому раскрывается в рамках военного цикла и стихов, посвященных России, вошедших в книгу «Колчан». 
     
С началом войны Гумилёв добровольцем отправился на фронт. Он оказался в гуще событий, и это позволило ему раскрыться в совершенно новом облике, закрепив за собой славу поэта-воина. За проявленную доблесть он был награждён двумя Георгиевскими крестами. Война же подтолкнула поэта к подлинному открытию России в качестве духовной родины, через укоренение в православии.



В «Пятистопных ямбах», одном из лучших стихотворений Гумилёва тех лет, основные этапы реальной биографии художественно осмысляются им в  соотнесённости с вечными образами, на фоне христианских ценностей, в библейском контексте. Путь лирического героя произведения соотносится с судьбой таких персонажей, как Дон Жуан, Синдбад, Вечный Жид, объединённых идеей вечного стремления, странствия. Христианский контекст актуализируется в стихотворении, в связи с развитием темы любви и вины лирического героя перед возлюбленной («И ты ушла, в простом и темном платье,// Похожая на древнее Распятье»). Начиная с восьмой строфы, автор погружает нас в атмосферу 1914 года:

То лето было грозами полно,
Жарой и духотою небывалой,
Такой, что сразу делалось темно
И сердце биться вдруг переставало,
В полях колосья сыпали зерно, 
И солнце даже в полдень было ало. 

Участие в войне понимается Гумилёвым не только как испытание воли и мужественности, но и как следование внезапно открывшейся судьбе. 

И в реве человеческой толпы,
В гуденье проезжающих орудий,
В немолчном зове боевой трубы
Я вдруг услышал песнь моей судьбы
И побежал, куда бежали люди,
Покорно повторяя: буди, буди.

Именно в «Пятистопных ямбах» наиболее ярко проявилось сближение мотивов «духовного странствования» и «духовного воинствования», о чём писала литературовед Е. Раскина. Эту мысль также подтверждает в своих заметках Анна Ахматова, когда говорит, что война была для Гумилёва эпосом, Гомером – и когда в августе 1921 года он шёл в тюрьму, то взял с собой «Илиаду». В «Пятистопных ямбах» странствие героя уже не самоценно, оно переросло в духовное странствие-паломничество, одним из этапов которого стала война. А цель странствия просматривается в последней строфе:

Есть на море пустынном монастырь
Из камня белого, золотоглавый,
Он озарен немеркнущею славой.
Туда б уйти, покинув мир лукавый,
Смотреть на ширь воды и неба ширь…
В тот золотой и белый монастырь!

Интонация, неожиданно проявившаяся в финале и завершающая стихотворение, вызывает ассоциацию с пушкинскими «покоем и волей». Достижение этого измерения оказывается возможным благодаря обретению духовной вертикали. 

5. Почему «Заблудившийся трамвай» занимает особое место в наследии Гумилёва?

Шёл я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.

Так начинается один из самых загадочных текстов в русской поэзии ХХ века – «Заблудившийся трамвай» Николая Гумилёва. Это стихотворение буквально гипнотизирует читателей и литературоведов, о нём написано множество статей. Гумилёвский текст отличается жанровой синтетичностью и полигенетичностью: он восходит к балладе и в то же время к средневековому жанру видéния (самое знаменитое произведение в этом жанре – «Божественная Комедия» Данте). В нём Гумилёв по-новому развивает мотив странствия, создавая образ мистического путешествия, в процессе которого лирический герой то ли соприкасается со своими прежними жизнями, то ли оказывается в изменённом сюрреалистическом пространстве сновидения. То, как автор описывает перемещение трамвая в пространстве-времени, позволяет говорить о его сходстве с кораблями-призраками. Гумилёвский трамвай не едет, он летит, подобно «Летучему голландцу», при этом возникает образ бури, характерный для рассказов о кораблях-призраках.

Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

Некоторые исследователи проводили параллель с «Пьяным кораблём» Артюра Рембо. Как и «Пьяный корабль», гумилёвский трамвай вырывается на свободу (его невозможно остановить) и оказывается в ситуации «странного безвременья».

Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.

Гумилёв использует приём совмещения и взаимоналожения пространственно-временных планов и стихий, снимая границу между землёй, воздухом и водой, при этом добавляет космическое измерение, и всё это нерасчленённое пространство-время разворачивается в сознании лирического героя, так что движение трамвая оказывается путешествием вглубь себя.

Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Сладкий ветер истолковывается как символ духовного открытия, обретения сакрального знания. Мощный, кинематографичный образ Медного всадника, каким он предстаёт в тексте, увиденный в движении, в полёте, открывающийся за ним образ Исаакиевского собора, как и многие другие детали, свидетельствуют о высочайшем поэтическом мастерстве автора.