«Мандельштам сидит у камина…»: интеллектуальный палимпсест Алексея Кубрика

Кого же слушать мне? И вот, Гомер молчит,

И море черное, витийствуя, шумит

И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

О. Мандельштам

Homo sum, humani nihil a me alienum puto

(Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо)

***

Мандельштам сидит у камина,

Одиссей стоит у окна.

И прошедшей страны не видно,

и грядущая не нужна.

Не просить, не бояться, не думать.

Глас пустыни стоит на посту,

и отходят зеркальные дюны,

как горбатые сны в пустоту.

Перевод дорогого слова.

Киммерийская пена у ног.

Ежедневно душа Иова

переходит любви порог

и считает свои святыни...

Вавилон построен давно.

Если смерть никого не обнимет -

Одиссей закроет окно.

Алексей Анатольевич Кубрик (1959-2024) — поэт, филолог, исследователь русской поэзии XX века. Его стихотворение «Мандельштам сидит у камина…», впервые опубликованное в сборнике «Параллельные места» в 1995 году, — своеобразный интеллектуальный и философский «палимпсест», в котором слой за слоем наложены античные аллюзии, библейские образы и модернистские смыслы. Этот текст — размышления о человеческом существовании, страданиях и их смысле.

Композиционно стихотворение построено по принципу постепенного «нарастания»: количество строк в первых двух строфах не отличается, но увеличивается уже к третьей строфе, а затем весь выстроенный ритм, «накалившись» до предела, обрывается строфой из одной строки («Вавилон построен давно»). После этого предложения в текст уже не вводятся новые образы — строка служит определенным рубежом между контрастирующими частями текста. Последняя строфа, соединясь по образам и смыслам с первой, создает ощущение вечного круговорота текста.

Первая строфа строится на противопоставлениях: один герой «сидит», другой — «стоит», «прошедшая страна» противопоставлена «грядущей», камин — символ тепла и памяти, окно — символ движения и открытости неизвестному. Эти полюса задают пространство внутреннего конфликта, в котором прошлое не дает опоры, а будущее не обещает утешения. С помощью образов Одиссея и Мандельштама противопоставляются и эпохи (мифическая Древняя Греция и XX век). Такие разные по времени и характеру эпохи лишь подчеркивают, что хронотоп этого стихотворения неизвестен и, вполне вероятно, вообще не важен. Стихотворение действительно вне времени — нет ни одного его упоминания, все происходит будто в небытии, в пустоте-пустыне, поэтому возможно совмещение двух разных времен и даже библейских мотивов. При этом ни Мандельштама, ни Одиссея нельзя назвать действующими лирическими героями в работе, они скорее вспомогательные образы, строящие определенную картину реальности. Все это убеждает в том, что текст на самом деле не о Древней Греции или Серебряном веке — как это могло показаться при первом прочтении — а о каждом, кто его читает.

Формула «не просить, не бояться, не думать» во второй строфе напоминает есенинское «не жалею, не зову, не плачу», но она окрашена иной интонацией: если у Есенина это светлая печаль, то у Кубрика — жёсткий самозапрет: нельзя просить, нельзя надеяться, нельзя даже думать. Аллюзия работает как контраст — от светлой печали Есенина к монашеской, почти аскетической суровости Кубрика.

«Глас пустыни... на посту» отсылает читателей к еще одному культурному пласту жизни каждого человека — вере. Чей-то «глас» в пустыни — не просто символ одиночества, но и образ библейского пророка («глас вопиющего в пустыне»), который, как и герой текста, остался неуслышанным. Дюны, уходящие «как горбатые сны в пустоту», делают пустыню пространством не только безлюдным, но и соотносящимся с бесконечной болью. «Горбатость» снов намекает на их искаженность, уродство, тяжесть. Дюны уходят «ко сну» — то есть в небытие, в забвение, в исчезновение.

Античные и библейские пласты вновь накладываются друг на друга. «Киммерийская пена у ног» — отсылка к гомеровской «Одиссее», в которой киммерийский народ живет в вечном мраке. В сочетании с образом пены возникает скрытая полемика с мифом об Афродите, рожденной из морской пены: у Гесиода это символ красоты и любви, у Кубрика же — пена мрака, смерти и безысходности. «Душа Иова» — еще одна  параллель с библейскими сюжетами, на этот раз с праведником Иовом, который также подвергался испытаниям. Герой стихотворения, подобно Иову, каждый день перешагивает через боль и любовь, через очередное испытание. Финальное троеточие («и считает свои святыни…») создает образ человека, рассматривающего свои оставшиеся ценности. Это акт не радостного пересчета, а просматривания того немного, что осталось.

Финальное упоминание Вавилона закрепляет мысль о завершенности человеческой истории: всё уже создано, великий город-собор построен, в мире ничего не ново — даже страдания были присуще всем и всегда будут. Заключительная строка возвращает к Одиссею: если смерть не «обнимет», ему остается только закрыть окно, то есть прервать связь с миром и окончательно отказаться от борьбы. Почти единственный активный глагол в тексте («закроет») принадлежит именно ему, в то время как Мандельштам и прочие образы статичны. Смерть при этом изображается не страшной, а почти утешительной, она предстает как естественное завершение пути.

В таком непростом тексте нет ни одного ненужного слова, ни одной лишней метафоры. Через сжатость и строгость образов Кубрик достигает синкретического эффекта: античное, библейское и модернистское складываются в единый мир, где смысл каждого «слоя» взаимодействует с другим, усиливает его. Стихотворение Кубрика — философская модель человеческой судьбы. Страдания, утраты и вечное скитание становятся в нём сущностными чертами человека. При этом пафос стихотворения не упаднический: все описанное просто составляет человеческую жизнь, но не оценивается как нечто безысходное. Автор напоминает читателям: жизнь (будь то божественная или древнегреческая) состоит и из страданий, они такая же ее часть, как радость и смерть. Человеку не просто не чужды страдания и переживания, наоборот, они-то и делают его человеком в полном смысле этого слова.

Список литературы: