Эффект кинескопа – о книге Григория Медведева

Подробнее о конкурсе «Пристальное прочтение поэзии 2025» можно узнать на специальной странице.

Справка об авторе:

Марина Марьяшина – поэт, прозаик, литературный критик. Родилась в городе Муравленко, ЯНАО. Окончила Литературный институт имени А.М. Горького. Победитель IX Всероссийского конкурса молодых поэтов «Зелёный листок» (2025), финалист премии «Лицей» (2025). Автор двух книг стихов. Печаталась в журналах «Знамя», «Дон», «День и ночь», «Prosodia», «Формаслов» и др. Живёт в Москве. 

Григорий Медведев. Ночной редактор. – М.: Издательство «Наш современник». – 2024.

Осенью 2024 года в издательстве «Наш современник» вышла вторая книга московского поэта Григория Медведева, лауреата премий «Лицей» и «Звёздный билет». Называется она «Ночной редактор». Григорий пишет мало, и его поэтический голос больше похож на вкрадчивый шёпот в полутёмной комнате, где читатель оказывается в позиции наблюдателя за тихой методичной работой неспящего человека. В этом смысле название – и биографический факт (Медведев несколько лет проработал в должности ночного редактора в СМИ), и опорный образ книги, разворачивающийся до гиперметафоры бесконечного редактирования, «переписывания судьбы».

В книге нет деления на разделы, но есть один цикл и поэма «Муравьиная песнь». Тем не менее, это именно книга, а не сборник стихотворений: тексты между собой скреплены образом, во-первых, авторского я, во-вторых, темнотой, в которой это «я» показывает, как на экране компьютера или на проекторе, – документальный фильм о важных вехах своей жизни, встроенной в историю рода.

Начать разговор хотелось бы с «Муравьиной песни», расположенной в конце книги. С точки зрения композиции это работает как приём, создающий открытый финал. В этой поэме намечается «редактирование» рукописи собственной жизни «лирического я» с оглядкой на тени ушедших. Муравьиной вознёй кажутся судьбы людей, пока не приблизишься, не вдумаешься. Герои «песни» – умершие родственники, данные о которых, поднятые по архивным сводкам, начинают обрастать плотью и голосом. Так возникает мысль, которая будет протянута через всю книгу: чтение вслух – возможность спиритического сеанса, а также ментальной и кровной связи. Говоря о своей бабке Наталье, автор осекается:

Что я знаю о ней, выходя на связь

родовую не в лучшее из столетий?

События даны сначала в трактовке с женской стороны, затем – глазами мужчин. Герои поэмы – купцы, коммунисты, рабочие и жены сгинувших в войну отцов-мужей-сыновей. Они и вытянули на себе новые поколения людей, и пишущий, вспоминая/поминая их, может лучше понять себя. Их голоса звучат для лирического героя Г. Медведева сквозь время подобно камертону внутренней правды (жить за себя и за тех, «судьбой не обойдённых, выдернутых, падавших в жнивьё до конца не проживших своё»).  Автор, осознавая «не бывшее» и произошедшее реально с ним, как бы достраивает некую ментальную карту, ежедневно стираемую будничным инертным существованием.

Теперь о стихах вне поэмы. Они напоминают застывшие кадры в старом синема, оживающие при прочтении, будто невидимый оператор начинает вращать ручку проектора. Причём поводом оказаться в этом внутреннем кинозале чаще всего является вещь:

мы безлюдной набережной порознь

уходили. Года через два

я ракушку за подкладкой куртки

вдруг нащупаю и пальцы обожгу.

Примерно такую же роль знакового предмета выполняет пирожное «Мадлен» в прустовском тексте. Прочтение воскрешает воспоминания, позволяет войти в них заново. Аудиовизуальный эффект погружения иногда достигается стрекочуще-щёлкающей звукописью:

Розе снится тот её, в шесть соток,

сад неувядающий, и к ней,

как живой, пощебетать-поцокать

прежний прилетает соловей.

Редакторская работа становится работой психологической – попыткой дойти до сути ощущений через простые обобщенные образы. Почти в каждом стихотворении здесь выписаны  ограды ПО-2, транспаранты с первомайской демонстрации, солнышко, что крутит ребятня на качелях во дворе. Освещает всё это неповторимый ностальгический свет, в который окрашены воспоминания советского ребёнка.

Можно, пожалуй, ввести термин, который наиболее точно характеризует стихи в этой книге ­– кинескопичность. Деталь запускает цепочки воспоминаний. Но что делает редактор? Он постоянно переписывает эти воспоминания, улучшая их, убирая то, что другие не поймут. Болезненные моменты хочется, как ракушку с пляжа, по которому гулял с бывшей возлюбленной, засунуть подальше в карман куртки. Лучше оставить солнечный пляж и романтику, а боль убрать.

Но Медведев делает наоборот, вытаскивает на свет совести все эти запрятанные «мадленки», потому что чувствует – это и есть настоящее. Не стремясь быть понятым, скорее движется от общего к частному, внутреннему и больному. Иллюстрируют это строки из магистрального стихотворения книги:

Трудовую улицу замело,

коммунальный пригнали трактор,

оттого и дрожит стекло.

Я не сплю, я ночной редактор,

правлю темный слог набело.

Здесь оптика уводит со двора, от шума снегоуборочной техники –  к дрожащему стеклу комнаты, а затем внутрь сознания героя. Строка «правлю тёмный слог набело» за счёт двойственности значений и выпадающего икта заставляет споткнуться: с одной стороны, обычная редакторская работа, но с другой – работа над собой, даже пусть над выправкой кривовато выраженной мысли. И здесь «тёмный слог» – это те самые трудовые улицы, где «августовский свет лежит бесхозен», «жесткие малярные валики», отдающие канцеляритом и выдернутые из него неожиданными эпитетами.

Ещё одно ощущение. Говорящий в этих стихах часто прячет душу в складках материи, будто теряя в вещественном ощущение собственного естества. И здесь бы выражать этот мотив со свойственным почти всем поэтам трагизмом, но поэзию Медведева как раз и отличает от бытописаний то, что быт дан с обезоруживающей констатацией: ничего не поделаешь, мы живем в материальном мире. Эта констатация возводит лирическое переживание на иной уровень.

Но помимо материального мира, желания видеть всё в неискажённом свете, есть ещё и лирический герой, измотанный ночной работой. Ночь – время хаоса. Иногда то ли от усталости, то ли от мысленного сверхусилия, перед героем приоткрываются иные пространства, некие бреши в реальности. Отсюда в книге мотив двойничества, неузнавания себя в зеркале, раскола на социально одобряемого персонажа и себя, который не очень понимает, как это истинное лицо охарактеризовать:

Чьи – не матери, не отца,

а какого такого лица –

отраженные вижу черты,

что уже не чужды?

Попытка сохранить историю рода в слове здесь явлена и как импульс понять собственное, вправленное в социальные нормы естество. Здесь-то и появляется образ жутковатой – а еще страшнее – жучковатой тьмы:

Знаю, как старился свет и пустел.

Здесь у меня чернозём, чистотел,

чертополох и почти задарма

купленная жучковатая тьма.

Это стихотворение – поэтический разговор с сумасшедшим, умершим почти 200 лет назад Батюшковым. Появляется оно почти под конец книги, перед поэмой «Муравьиная песнь». Образ жучковатой тьмы физиологичен и психологически точен: вот ты лежишь, не можешь уснуть, крутишь назойливые, подобные кусачим муравьям мысли, и вроде бы нет здесь никаких реальных насекомых, но начинается нервная чесотка.

Не это ли единственная слепая зона для «редактора»? Под редактором понимаем уже тревожно контролирующего всё человека, того самого подростка 90-х, которому выпала доля адаптироваться к смене эпох. Крутись, чтобы выжить, и не спрашивай, зачем.

В этом смысле книга «Ночной редактор» – проводник к себе. Она выдёргивает из духовного сна инерции жизни «дом – работа». Как-то в одном из своих интервью актер Петр Мамонов сказал: «лягте как-нибудь в темноте, отключите все «пикалки» и задайте себе такой вопрос: кто вы и как вы живете?». Так вот эта тоненькая книжка «Ночной редактор» выполняет ту же функцию, как если бы вы легли в темноте.

Для погружения в себя всегда нужна ситуация. Но если обратить внутренний взор на ландшафт собственной психики, отойдя от бытовых проблем, можно обнаружить много странных, специфических чувств, которым нет названия. И в стихах Медведева видна попытка отыскать этим состояниям духа единственно верные слова, работающие на узнавание. Он сформулировал для себя: «поэзия – скольженье с горок ледяных». Смесь страха оплошать перед зрителем и восторга вдруг пойманного в полёте равновесия.

Потому что поэзия, наряду с ораторским или цирковым искусством, все же показывает некое представление, если рассчитывает на массового читателя. Трагизм в том, что шоу в тёмной пустой комнате не получится. Здесь нужно умение сопереживать, вслушиваться, нужно духовное усилие, не всем доступное.

«Ночной редактор» в этом смысле книга нелёгкая: как только речь заходит о любимых – не важно, животных или людях, вещи начинают выражать чувства. Не чувства даются через вещный мир, а вещный мир подчёркивает трагизм утраты – себя или близкого (как в строке из стихотворения про умершую собаку: «на крючке теперь ненужный синий поводок висит»).

Несмотря на малый объём, книга очень концентрированная. Как одна бессонная ночь, за которую можно переосмыслить жизнь, своё место в структуре родовой системы и ответственность поэтического высказывания перед лицом всего рода –невидимого читателя твоей книги. Но Григорий Медведев берёт эту ноту и говорит, честно признаваясь: «И не знаю, насколько вправе я / говорить от того лица». Однако опыт такого говорения может стать примером для многих.