Иная ясность – о книге Камилы Латыповой

Камила Латыпова. Хлебные ангелы. — М.: Стеклограф, 2025. — 172 с.

Книга «Хлебные ангелы» Камилы Латыповой — поэта и академического музыканта из Казани (все эти аспекты важны) — погружает читателя в самобытный, непривычный, поначалу будто бы чуждый мир, в котором соседствуют православие и ислам, язычество и мировая мифология, сказки Бажова и старинные немецкие песни, классическая музыка и Высоцкий, а вера в Бога и соблюдение религиозных ритуалов органично переплетены с ностальгией по советскому прошлому. Читатель вместе с поэтом ходит по казанским и московским улочкам, спускается в метро, разглядывает городские пейзажи, едет на электричке на дачу, где отдыхает в саду под яблонями. Дихотомия города и природы, бытового, урбанистического ада и природного, зеленого, с «фешинскими подсолнухами» райского дачного сада дополнена противопоставлением зимы и лета, сиюминутной радости и неизбывной потери, но граница эта зыбкая, как зыбок весь поэтический мир Латыповой. Одно норовит перейти в другое, как происходит наложение кадров в ломографии. Поэзия Латыповой прежде всего удивляет. Иногда немного утешает, часто запутывает, но удивление, яркое переживание создаваемого здесь и сейчас мира — из всего, что под рукой, — главное переживание при чтении ее стихов.

Камила Латыпова разбирает реальность на фрагменты, на разноцветные осколки, а потом собирает заново в текстах, по-своему и весьма оригинально монтируя эти кусочки в словах и образах. У Юрия Лотмана в работе «Анализ поэтического текста» есть мысль, которую можно развить в измерительную шкалу: «…хорошие стихи, стихи, несущие поэтическую информацию, — это стихи, в которых все элементы ожидаемы и неожиданны одновременно. Нарушение первого принципа сделает текст бессмысленным, второго — тривиальным». Первый принцип — отрицание читательских ожиданий, невозможность предугадать хотя бы в малой степени дальнейшее следование мысли. Второй — наоборот, постоянно сбывающиеся читательские ожидания, делающие текст информативно пустым. Если принять некую середину за идеал, то точка сборки латыповских стихов сдвинута к сложности: у нее встречаются тексты довольно герметичные, загадочные, и получить даже из красивых, но разрозненных деталей цельную картину не всегда удается. Впрочем, она оставляет достаточно «хлебных крошек», чтобы разгадывать было интересно. А можно просто следовать собственным ассоциациям, воспринимая темно́ты как часть атмосферы этого незаурядного поэтического мира.

Реальность в стихах Латыповой предстает обновленной, сияющей, а главное, хоть и знакомой, но иной: «К Богу прислушаюсь и ясность прольётся иначе». Вот эта «иная ясность» может стать ключом к пониманию Латыповской поэтики: необычной как на уровне построения текста, так и на уровне образной структуры. Стихи эти невероятно музыкальны, мелодичны, насыщены аллитерациями, ассонансами и внутренними рифмами, нанизанными друг на друга: 

На склоне лет ты моим склоном будь, 
горным, вересковым. 
Горном пусть звучит твое «здравствуй» 
сквозь вранье. 

Аморфно всё, сломано, соломенно – 
соло угрюмое.
Согрею ли, сгорят ли – 
в юморе ли, в юродстве ль?

Звукопись дает возможность выстраивания ассоциативных рядов — неясно даже, идет ли поэт именно за ассоциациями или нанизывает созвучные слова, обретающие в таких цепочках дополнительные смыслы: 

Строю себя, как район Чертаново, 
из электричек и остановок. 
С Чертового колеса не видно меня 
за новостройками. 
Черту перейти – чересчур, 
черчу маршрут прогулок, 
по рельсам и проводам души нежной, 
но стойкой. 
Где-то на сцене: мечи, забрала, цокот,
стрекочут речи.

Или, напротив, почти утрачивающие смысловую нагрузку, превращаясь в чистую музыку: 

Гнусь, как стебель 
в гнусность земельных трущоб, 
в чахоточном припадке 
теряют ухмылку-прищур.

Рифма в столь насыщенных звукописью строках как будто уже и не нужна, хотя встречается то тут, то там, но называть эти стихи верлибрами было бы неправильно. Они свободны от многих поэтических рамок, но Латыпова аранжирует стихи как оркестровое произведение, подчиняя смысл звуку, а звук смыслу. Играет с ритмом, многоголосием, тональностью, темпом — использует по полной мастерство музыканта-академиста. Сложно не увлечься одной только музыкальной стороной, которая оттягивает на себя много внимания, и не пропустить «мимо ушей» содержательную и образную части.

Образная система, на которой строится поэзия Латыповой, с одной стороны, опирается на лейтмотивы: например, часто встречается сравнение веток с обрубленными или сломанными руками, столбов и деревьев — с забитыми в землю гвоздями. Бог, мечеть, вера — тоже важные мотивы, присутствующие во многих стихотворениях. Здесь много птиц: ястреб, голубь, воробей, чайка. Много предметов обстановки: все эти чайники, стиральные машины, телевизоры, марки которых поэтесса старательно перечисляет, словно обращается к бытовой технике по именам. 

Один из значимых, смыслообразующих мотивов — мотив материнства и младенчества, схваток и рождения, причем часто образы матери и ребенка сливаются, соединяются, переходят на другие объекты: «Мать, что как младенец запеленена, / лежит в земле», «нянчить в коляске памяти / Маму», «В голове, точь в утробе, пинается Бог. / Так когда-то и я, в материнском животе». Мать здесь и реальная мама поэтессы (ей посвящена книга), по которой она скучает, потерю которой больно переживает: «Престарелая мать, / не узнать мне. / Забрал ее вьюн. / Да десятилетней давности июнь», «А мать давно елью стоит перед домом. / Смотрит пихтовым взглядом в мои окна». Мать здесь также и символ: источник жизни и безусловной утешающей любви, который можно отыскать в любом объекте — природном или рукотворном: «Ладони оврага, / мамины, / увиты первой травой, / нежные…», «Рассвет исцелит молитвой, точь младенца мать», «Некоторые дома раскрашены йодом, некоторые – зелёнкой. / Они – прикосновение маминых рук к ранам нетелесным». Образ этот хорошо ложится в заметную на большом объеме текстов общую концепцию: мир един и пронизан всеми возможными связями, одно переходит в другое, как мать рождает детей, чем запускает бесконечную цепочку жизни и смерти, тянущуюся из настоящего в будущее и прошлое.

Поэтический мир Камилы Латыповой текуч и зыбок — но и парадоксально незыблем при этом. Не зря частое текучее, невесомое сравнивается с твердым, несгибаемым: «Река ко мне плывет гранитная. / Волны – каменные», «Сегодня листья перед окном, / будто кованые, / чугунные», «Скалистое небо над твоей головой», «Зима кричит белыми кирпичами, / железно-холодными прутьями воздуха, / проходящими в щели». В метафорах природное сливается с рукотворным: острия калитки похожи на черные потухшие свечи, руки и тело — на узкие деревья, небо на гамак, звезды на зубы, ночь на пещеру, ветвь на весло. 

Латыпова сплетает единый клубок из вещей и мыслей, внутреннего и внешнего: двери сталинки становятся метафизическими дверями души, пригородная станция «врезается и вмешивается в разговор природы». Образы нанизываются один на другой, и их соседство может показаться случайным — или связанным через еще одно звено, как через третье рукопожатие: 

Иду по перрону, свернув рюкзак зародышем, 
чтобы тот, как моё «второе я», не был вспорот 
случайным прохожим, 
видевшим столицу из однушки многоэтажки. 

Отдельные образы могут быть неожиданными, неповторимыми, как идеально ограненные драгоценные камни: «навстречу фары – сигареты непотушенные», «Дорога – снежный шершавый язык. / Оближет, как кошка, и унесет в свои дали. / Сережками блестят “лампочки Ильича” на столбах», «треснувшие ногти дорог зимы», «шелушащаяся кожа – обшарпанное здание в кирпичах». Некоторые строки афористичны: «У быта две стороны: уют и что еще там, кто знает», некоторые мысли неожиданны: «После меня останутся: остановки, поребрики, рельсы, телефонные будки», то есть даже не личные вещи, а некое общественное пространство, с которым соприкасалась героиня.

Странная, не самая простая для восприятия поэзия Камилы Латыповой помогает вспомнить нутряное, детское — живое внимание к мелочам. В детстве любая найденная вещица, будь то монетка, колечко, лист необычной формы или цвета, камушек или стеклышко воспринимались как сокровища, нежданное, свалившееся с неба богатство. Латыпова отыскивает сокровища в необычных сближениях, она умеет увидеть в вороне на снегу серую варежку, в трамвайных рельсах — следы от санок из детства, занесенные снегом машины для нее — буханки белого хлеба (и повод заглянуть в магазин за «хлебушком»), а светлеющий в небе ободок луны — «ободочек в растрепанных волосах девочки становится голубенькой тесьмой». 

Поэтический мир Камилы Латыповой как будто не подчиняется законам пространства и времени, он всеобъемлющ, принимает в себя разом весь мир — и с мелочовкой, незначительными предметами быта, и с потерей, которую не изжить, и с метафизическими кризисами, и с Богом, которого не постичь. Эта всеядность, даже жадность, попытка вместить всё и сразу, придает текстам Латыповой, с одной стороны, невероятную глубину — от одной метафоры смыслы расходятся в стороны, как круги по воде от брошенного камня. С другой, добавляют герметичности, замкнутости — поэтесса как будто вовсе не заботится о том, чтобы ее тексты были понятны до конца, они то коан, то притча, то россыпь цветных стеклышек от разбитой вазы, случайным образом расположившихся на полу.