Иосиф Бродский: Августа и «Август»

За двадцать лет, c 1962 по 1982 год, Бродский написал шестьдесят стихотворений, посвящённых Марианне Басмановой, и составил из них сборник «Новые стансы к Августе». За эти годы образ возлюбленной поэта, «М.Б.», превратился в символ утраченного времени – «бедной и прекрасной» юности (эпитеты из стихотворения «От окраины к центру»). Название сборника Бродского представляет собой аллюзию на «Стансы к Августе» Байрона. Возлюбленная английского поэта – его сводная сестра Августа Ли - именуется путеводной звездой, ангелом, хранящим героя «средь бурь и бед» (в переводе Б.Пастернака). Очевидно, что заимствование Бродским заглавия - начало интертекстуального диалога с предшественником.

В стихотворении «Келломяки», одном из завершающих текстов «Новых стансов к Августе», возникает образ посёлка Комарово, который назван его дореволюционным финским наименованием, означающим в переводе «колокольная горка». Название становится частью лирического произведения, придавая ему лиро-эпический оттенок и сдвигая внимание читателя с переживаний лирического героя на место действия. «Келломяки» - большое стихотворение, состоящее из четырнадцати пронумерованных «стансов». Его можно назвать маленькой поэмой, рассказывающей о гибели любви и её творческом воскрешении усилием памяти. «Стансы» в переводе с итальянского – «комната», «остановка» – значение, созвучное русскому «станция». Близость железнодорожной станции «Комарово» неоднократно обыгрывается в поэме.

«Маленький человек» в «городке из фанеры»

В первой части произведения («Заблудившийся в дюнах, отобранных у чухны…») финское название «городка из фанеры» вступает в смысловые отношения с другим топонимом – Швецией, близость которой подчёркнута развёрнутым сравнением: «едва чихни — / телеграмма летит из Швеции: «Будь здоров». Эта близость к благополучной Европе вступает в антитезу с бытовым неустройством героя («… никаким топором не наколешь дров/ отопить помещенье»). Бедность жилища коррелирует с простонародной грубостью лексики героя и пренебрежительным отношением к предыдущим хозяевам местности. Комарово названо городком, «заблудившимся в дюнах, отобранных у чухны». «Чухна», согласно словарю Ушакова, - насмешливое прозвище финнов, с пометками: «дорев. пренебр., петерб.». Лирический герой в качестве коренного петербуржца с легким пренебрежением смотрит на место своего пребывания. Нельзя не услышать в этом грубом заявлении мотив из пушкинских «Клеветников России», в которых взгляд поэта простирается от «финских хладных скал до пламенной Колхиды». Как и пушкинский персонаж, лирический герой Бродского – маленький человек и одновременно поэт империи.

Ещё один пушкинский мотив в поэме «Келломяки» - «замыслил я побег». У Пушкина этот мотив проходит от романтического стихотворения «К морю» (1824) до более позднего - «Пора, мой друг, пора…» (1834). «К морю» заканчивается отказом от бегства из империи: «У берегов остался я» - мечта о побеге по морю не сбылась, южная ссылка сменилась северной. За десять лет жизни в имперском Петербурге Михайловское в воображении поэта из места ссылки превратилось в «обитель… трудов и чистых нег» - райское воспоминание о вдохновении и творческих свершениях юности. У Бродского, напротив, «побег» замыслила героиня. Поначалу это метафорическое «бегство» от холода: она заснула «в шерстяных носках». Указание же на «азимут», который отыскала героиня перед погружением в сон, заставляет прочесть мысли о побеге как догадку влюблённого о её возможном бегстве из обители «трудов и чистых нег».

                                          …и ты,
как готовясь к побегу и азимут отыскав,
засыпала там в шерстяных носках.

«Фанерный» дом, продуваемый ветрами, - комаровская дача, которую на зиму арендовали возлюбленные, - символизирует шаткое положение в обществе и неустроенность их любви. Это состояние тем не менее дорого лирическому герою, судя по тому, что он «дом согреть порывался своей спиной…/ и разводил цветы/ в синих стеклах веранды по вечерам». Характерны разные векторы мыслей героев: он хочет согреть дом и воображает цветы на замерзших окнах, а она убегает в другую реальность – в сон. Герои, подобно Келломяки, – городку, заблудившемуся во времени и пространстве, с неуверенностью смотрят в будущее.

Во второй части поэмы («Мелкие, плоские волны моря на букву «б») автор рисует образ Балтийского моря, на берегу которого расположился дачный городок. Море на букву «б» вступает в антитезу к пушкинскому величественному образу моря-«океана», с его блеском и «говором волн». Контрастируя с летней роскошью пушкинского Чёрного моря, волны зимнего Балтийского моря напоминают «извилины», «мысли о себе» и «смерзаются» в мучительные морщины. Трясущийся на ветру голый куст боярышника вызывает слёзы узнавания, заставляет «сетчатку покрыться рябой корой». Чайки напоминают замусоленные углы белого листа, который пуст, как бессмысленный зимний день, лишенный творческого усилия.

В третьих стансах («В маленьких городках узнаешь людей…») герой выдвигается в сторону продуктового магазина, с унынием смотрит на длинную очередь и перечисляет покупки: «сах.песок», «сетка салаки» - даже этот скромный набор пробивает в бюджете брешь. Морская тематика позволяет прочесть разговорный фразеологизм «брешь в бюджете» как брешь в «любовной лодке» (вспомним известное стихотворение Маяковского на эту тему). Лексический повтор «в маленьком городе» усиливает трагическое мироощущение героя: он похож на остальное «населенье», стоящее в очередях, и отличается только тем, что бессмысленно срисовывает кремлевский шпиль с последнего оставшегося рубля, в то время как героиня, разбросав вещи по дому, готовится к побегу.

В маленьком городе обыкновенно ешь
то же, что остальные. И отличить себя
можно было от них лишь срисовывая с рубля
шпиль кремля, сужавшегося к звезде,
либо — видя вещи твои везде.

Любовь Августы

Четвертая часть стихотворения («Несмотря на все это, были они крепки…») - это взгляд на поселок сверху (возможно, из будущего), как на горсть «крепких» спичечных коробков. Литота усиливает впечатление тоски и жалости к «сырым головкам» - промокшим и негодным к использованию людям-спичкам, которые тем не менее грохочут посудой, кормят воробья, смотрят в окна, читают книгу, пока не стемнеет. В финале строфы - неожиданная синекдоха: в ночной темноте от героини «оставались лишь губы, как от того кота». С одной стороны, губы – аллегория поцелуя, нежности и любви. С другой – улыбка Чеширского кота сардоническая, непостижимая, особенно в совокупности с его способностью внезапно исчезать. Улыбка «как от того кота» заставляет вспомнить другую характеристику М.Б. из более позднего стихотворения Бродского: «молода, весела, глумлива» («Дорогая, я вышел сегодня из дому…»).

Героиня одаряет лирического субъекта физической близостью, одновременно мучая насмешками и недоговоренностью. Это подтверждается в пятой строфе, где смех «громко скрипел, оставляя следы, как снег». Скрипящий смех не похож на смех счастья; следы на снегу или, точнее, метафорические «следы снега» – это знаки охлаждения возлюбленных. Героиня «холодеет внутри» и вместе с тем проявляет «внешнюю щедрость» - эротическую отзывчивость. Это порождает сравнение «постояльцев» с их «фанерным» жильем, которое не способно удерживать тепло внутри. Зима сковывает не только «простыню на веревке», но и разговоры возлюбленных. Сердце героя холодеет, как сердце Кая из сказки Андерсена: его «я» превращается в кристалл, отливающий «твердою бирюзой», но героине пока удается «его растопить слезой».

В шестой строфе («Было ли вправду все это? и, если да, на кой…») происходит резкое перемещение лирического субъекта в другое пространство и время: из прошлого в настоящее – в период написания стихотворения. Он отстранённо размышляет о напрасной имитации ощущений прошлого через воспоминания. Подобно затвердевшему местоимению «я» из предыдущей части, все чувства возлюбленных ощущаются как «бывшие вещи». Они ещё излучают свет, но это не ожидаемый «свет в окне» (в качестве рифмы к «сосне», растущей неподалеку от домика), а «свет во сне», то есть двойная иллюзия, обман. Автор отказывает возлюбленным в воскрешении: они и есть бедные неверующие «Келломяки», которые пренебрегают «ангелами» (любовью), «корнями» и «лесом» (семьёй). Эта мысль передается через олицетворение: Келломяки «ведали» только пролетающие мимо железнодорожной станции «железные вещи» - остранённое (от «странный») изображение поездов. По Бродскому, «вещи» (вечно спешащие люди, мысли о любви, поезда) противопоставлены чудовищному «небытию», которое жадно поглощает всё:

Воскресают, кто верует: в ангелов, в корни (лес);
а что Келломяки ведали, кроме рельс
и расписанья железных вещей, свистя
возникавших из небытия, пять минут спустя
и растворявшихся в нем же, жадно глотавшем жесть,
мысль о любви и успевших сесть?

В седьмой строфе изображена зимняя опустевшая платформа станции, с которой герой, по-видимому, проводил героиню, расставшись с нею. Лирический субъект отстранённо описан как «настоящее в чёрном пальто». Синекдоха - «драп», из которого сшито пальто - выступает в качестве границы между прошлым героя (любящего М.Б., живущего с ней в Комарово-Келломяки) и его будущим, изображенным с помощью пиджачной ткани – шевиота (герой-автор в легком шевиоте, вспоминающий свою любовь). Из черноты пальтового драпа – разрыва между героями – возникают «буквы», то есть стихи о трагической любви в Комарово, сопровождающиеся мотивом «Кармен» - мотивом измены героини. Лирический герой, вернувшись со станции, засыпает одетым, но говорит о себе в третьем лице множественном числе, придавая обобщённый характер теме несчастной любви:

Нет ничего постоянней, чем черный цвет;
так возникают буквы, либо — мотив «Кармен»,
так засыпают одетыми противники перемен.

Работа памяти

В восьмой строфе автор – герой из будущего – констатирует невозвратимость прошлого. При этом скрупулёзно описывая его предметные детали: дверь домика, замысловатую бородку ключа, свет в комнате, зажигаемый привычным движением плеча, – он стремится спасти всё это от забвения и небытия. Точные до тривиальности рифмы, типа «ключом-плечом», «роман-карман», свойственные стилю раннего Бродского, подчёркивают ставшую драгоценной, как старое вино, обыденную реальность прошлого.

В строфе IX, напротив, диссонансы («струи – не пума и») и ассонансы («лесу - беглецу», «свалив - в своих») отражают стиль позднего Бродского. Дом сопоставляется со скворешней, герой – с певчим скворцом. Жадная память похожа на вора, который «запускает руку к себе в карман», грабит прошлое, перетасовывает воспоминания.

Зафиксируем на этом этапе анализа эволюцию образа дачи в Комарово: от дома из фанеры, через спичечный коробок – к образу «скворешни». Сходна эволюция лирического героя: от «иного» (обычного и одновременно - другого, непохожего на остальных), через «скворца» - к «настоящему в черном пальто», затем - к вору, беглецу и преступнику (обокравшему своё прошлое) и, наконец, к Данте и Нарциссу в IX части («В середине жизни, в густом лесу»).

Аллюзия к первой песни «Божественной комедии» Данте считывается не только в образе-символе «густого леса», в котором человек оказался в «середине жизни», но и в образах встреченных им животных. У Данте звери - это аллегории грехов: рысь - похоть, лев – гордыня, волчица – алчность. У Бродского это «прошедшее время», которое «вовсе не пума и / не борзая…». Пума (с лат. «горный лев») совмещает в себе черты рыси и льва и символизирует властолюбивую похоть.

Дантовская волчица заменена Бродским на борзую – охотничью собаку с узнаваемыми чертами: узкой мордой, длинными ногами и способностью сбиваться в стаи, что сближает её с волчицей - тоже стайным зверем. Данте потерял свою Беатриче, но она помогала ему из рая, послав на помощь мудрого Вергилия. Лирический герой Бродского давно расстался с М.Б. – своей «Августой», но память о ней уподобляется красивым и опасным животным - пуме и борзой, которые пренебрегают постаревшим лирическим субъектом: «ибо — не те бока». Он, подобно Нарциссу, любуется собой в реке памяти, но она «покрывается льдом» - отвергает его. Ещё раньше уплывает из реки рыба, «подумав про/ свое консервное серебро». Живая деталь прошлого – «рыба» - не хочет быть законсервированной, даже если консервант – «серебро» стихотворения.

Версии и варианты будущего

В части Х («Ты могла бы сказать…») герой придумывает оправдания побегу/предательству возлюбленной. В её гипотетическом внутреннем монологе продолжается сравнение себя с мелкой рыбёшкой – плотвой. Героиня объясняет, что в будущем её ожидали кафкианские «превращения»: из живой рыбы – в консервы. По её мнению, герой, подобно поезду-экспрессу, быстро появляется в точке «a» и, минуя «b» и «c», «выпускает… алфавита пар» - пишет стихи, в то время как любовь вытекает из их душ, как вода из бассейна.

В части XI («Можно кивнуть и признать…») герой признаёт право героини на другую, параллельную жизнь. Но этот «простой урок», преподнесенный недалёким и бедным посёлком Келломяки, «пошел не впрок», например, Финляндии, которая не принимает прямолинейную логику «лобачевских полозьев» и не любит лыжные палки. Лирический герой силой фантазии может превратить лыжную палку в бамбук и далее, в потоке ассоциаций, увидеть «пальму, муху це-це, фокстрот,/ монолог попугая».

Этот воображаемый спор возлюбленных о будущем их отношений напоминает диалог в стихотворении Гумилёва «Жираф», в котором «сказки таинственных стран», рассказываемые героем, неожиданно для него вызывают слёзы героини, которая верить не хочет «во что-нибудь, кроме дождя». Подобно герою Гумилёва (который продолжает рассказывать свою сказку, несмотря на слёзы героини), лирический субъект Бродского упрямо зовёт возлюбленную к другим «параллелям», где можно гулять голым, как Миклухо-Маклай. Антитеза «противников перемен» (вынужденных из-за холода в природе и охлаждения в любви засыпать одетыми) и голых «дикарей» (пренебрегающих логикой Лобачевского о непересекающихся параллельных прямых) символизирует отказ от диалога, разрыв отношений, развязку сюжета.

В стансах XII («В маленьких городках, хранящих в подвалах скарб…»), представляющих собой эпилог любовной истории, анафора возвращает читателя к главе III, где нарисован скучный быт обитателей «маленьких городков». «Беззащитным телам» не нужны опасные игры с судьбой – таков грустный мотив эпилога. Эта простая в своей последовательности жизнь, легко прокручивается назад - дым, как в киноплёнке, залетает обратно в трубу. Безликие обои вместо географических карт, чужих фотографий и других свидетельств человеческой жизни превращают прошедшее в бесформенное белое пятно, но это пятно, в которое слились две человеческие сущности.

Существуют обои; и населенный пункт
освобождаем ими обычно от внешних пут
столь успешно, что дым норовит назад
воротиться в трубу, не подводить фасад;
что оставляют, слившиеся в одно,
белое после себя пятно.

В главе XIII («Необязательно помнить, как звали тебя, меня…») обилие сонорных аллитераций: «нлн», «мн», «лмн» - гармонизирует, «замурлыкивает»[1] неутешительный вывод о том, что забвение, безымянность – закон всего живого. Но неожиданные синекдохи: «блузка» героини и «ремень» героя - мгновенно воскрешают «в трельяже» (случайным сходством, утроенном в зеркальном отражении) целостные образы возлюбленных. И вот уже лирический герой – бывший «вор», «преступник», «беглец» - оказывается нищим «слепцом». Память подаёт ему милостыню - воспоминания о любви. Одно из воспоминаний – тень от дровяного сарая, которая с помощью анжабемана перекинута из одной части поэмы, в другую.

                                            …И наше право на
«здесь» простиралось не дальше, чем в ясный день
клином падавшая в сугробы тень…

Дверь в другую реальность

В стансах XIV, продолжающих стих предыдущей строфы («дровяного сарая. Глядя в другой пейзаж…»), эту тень сарая из прошлого напоминает тень в другом хронотопе - в том, где автор пишет стихотворение. Тень, помимо сходства с тенью сарая в Комарово, напоминает локоть руки: «клин этот острый — наш/ общий локоть, выдвинутый вовне». Возлюбленные стали общим белым пятном, своеобразным мифологическим Андрогином. И, хотя герой «кусает локти» - жалеет о потерянном рае, ему не чуждо гумилёвское понимание жизни духа, выраженное в стихотворении «Шестое чувство»: «Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать». Гумилёвский мальчик следит за девичьим купаньем и, «ничего не зная о любви, / Все ж мучится таинственным желаньем». Герой Бродского, напротив, знает физическую сторону любви и способен слиться с героиней, вернувшись в прошлое, как бы через «боковую дверь» сознания, так что «кровать даже не скрипнула».

Правда, дверь (метонимия памяти) – не слишком надёжный проводник во времени. О памяти Бродский начинает говорить словами пословицы: «Слышала звон, да не знает, где он», но переиначивает концовку пословицы на «годится только, чтоб выйти вон». Как писал Д.Ахапкин, «проецируясь на воображае­мое пространство, время сжимается, позволяя всем событиям происходить как бы одномоментно»[2]. Достигнув этой хронологической контаминации, автор не испытывает облегчения, элегической грусти, напротив, резкая экспрессия концовки говорит о непрощённых обидах и длящемся чувстве к М.Б.

Вспомним, что байроновская Августа Ли – не только возлюбленная, но и сестра, друг, который всегда поймёт. В этом смысле, называя М.Б. в заглавии сборника «Августой», поэт обращается к ней как к единственному человеку, способному понять все недоговорённости и намёки, называет её в одном из последних стихотворений трогательным словом «дружок». В финальном же стихотворении сборника «Новые стансы к Августе» («Я был только тем…») возникает титанический образ женщины-творца, которая прикосновениями ладоней, шёпотом, взглядом, собственными появлениями и исчезновениями создаёт возлюбленного, даруя ему слух, зрение, голос, а затем «оставляет». Забрасывает в космос, где ему предстоит вращаться вечно: «Так творятся миры,/ так, сотворив, их часто/ оставляют вращаться». Перевод с латинского имени «Августа» означает «божественная», «величественная» - в финале сборника героиня предстаёт в этой ипостаси.

Мифологема августа

Последнее стихотворение Бродского, написанное за несколько недель до смерти, называется «Август» (1996). Оно связано рядом мотивов со сборником «Новые стансы к Августе» в целом и с поэмой «Келломяки» в частности. Заглавие «Август» апеллирует к одноимённым произведениям Пастернака, Ахматовой и Цветаевой. Август – время собирать плоды и прощаться с «летом» жизни. Можно говорить о «мифологеме августа» в русской поэзии ХХ века. У Пастернака и Ахматовой август – месяц, символизирующий переход между жизнью и смертью. Пастернак изображает счастливый сон о собственной смерти с догадкой о вечной жизни. Для Ахматовой август – лукавый притворщик, обещавший освобождение души и обманувший: «Притворялся лесом волшебным,/ Но своих он лишился чар». Цветаевский август – сказочный звёздный ливень, царственный ребёнок, играющий с яблоком.

Первое, что бросается в глаза в «Августе» Бродского, - это словосочетание «маленькие города», которые в поэме «Келломяки» символизировали отсутствие выбора, «параллельную» жизнь, поставленную раз и навсегда на рельсы.

Маленькие города, где вам не скажут правду.
Да и зачем вам она, ведь всё равно — вчера.
Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту,
известному только поезду. Где-то гудит пчела.

В первой строфе реализуется ахматовский мотив «лживости» августа, поскольку «ландшафт» жизни известен только поезду, едущему по накатанному пути, а природа лишь «поддакивает», соглашается с этой прямолинейной логикой. Вместе с тем возвращение героя в маленькие города, во «вчера» - это похоже на метафизическую реальность сна, с которой начинается «Август» Пастернака. Гудение пчелы вызывает в памяти «летнее» стихотворение Мандельштама с шуршащими «пчелами Персефоны»: «Возьми на радость из моих ладоней/ Немного солнца и немного меда». Персефона – царица Аида, символ смерти и плодородия. Спасение от страха смерти у Мандельштама – в поцелуях, похожих на маленьких пчёл.

Во второй строфе стихотворения Бродского «Август» появляется «витязь», сделавший «себе карьеру из перепутья». В нём узнаётся обобщенный лирический герой, превратившийся в предмет – «светофор», на который ориентируются другие люди при выборе пути. К концу жизни Бродский – прославленный поэт, самый авторитетный на родине и признанный за рубежом. Подобно умудрённому опытом «Витязю на распутье» с мрачной картины Васнецова, он догадывается, что река, которая ждёт всех впереди, - это забвение.

Сделав себе карьеру из перепутья, витязь
сам теперь светофор; плюс, впереди — река,
и разница между зеркалом, в которое вы глядитесь,
и теми, кто вас не помнит, тоже невелика.

Остаётся «глядеться» в ненадёжное зеркало памяти, которое часто обманывает, как мы убедились при анализе предыдущего произведения (также в жанре стансов). Герой вспоминает тот же домик, где скрывались от всего мира возлюбленные в поэме «Келломяки». В метафизической реальности сна ставни плотно закрыты и даже для верности увиты плющом, чтобы досужий сплетник не мог заглянуть в окно. Но внезапно появившийся загорелый подросток отнимает будущее у любовного сюжета:

Запертые в жару, ставни увиты сплетнею
или просто плющом, чтоб не попасть впросак.
Загорелый подросток, выбежавший в переднюю,
у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах.

Кто этот подросток? Возможно, сам поэт в детстве, который уже знает своё будущее, или сын поэта и М.Б., после рождения которого их пути окончательно разошлись. Третий вариант – это цветаевский август-ребёнок, который «как ладонью» гладит сердце. Как бы то ни было приходится выйти на прогулку, хотя герой, как всегда, не может дождаться темноты, в которой, как мы помним, «творятся миры». Память подбрасывает поэту единственно возможную картинку вечера: в форме «вокзальной площади, со статуей и т. п.».

Вокзал несёт опасность расставания, произнесения роковых слов, растворения в толпе ненужных людей, спешащих на поезд. Но этого не происходит. Во сне или в обманчивом воспоминании толпа отсутствует и «прямо пропорционально» ей отсутствует ненавидящий взгляд (взгляд бывшей возлюбленной?), в котором читается «Будь ты проклят». Иначе говоря, дым залетает в трубу, как это было в финале цикла «Келломяки». Творческим усилием роковой момент преодолён и стёрт. Мгновение навсегда остановлено, но может кружиться, оживая с каждым новым прочтением, как затерянный в мироздании летящий шар из последнего стихотворения «Новых стансов к Августе»:

[1] См. фильм А. Хржановского «Полтора кота (или Иосиф Броский)» (2006) // www.youtube.com/watch?v=ETWbSPQLkbo

[2] Ахапкин Д. «Теперь меня там нет»: идеальный город Иосифа Бродского // https://www.academia.edu/45049582