Итоги 2023 года глазами поэтов

Читаю только те стихи, в которых есть личное высказывание

Ольга Аникина, поэт, прозаик, переводчик

– В этом году, признаюсь, читала гораздо меньше современной поэзии, поэтому не претендую ни на какую объективность. Когда я за 2022 год пропустила через себя слишком много текстов, в которых авторы осмысляли общественную, в частности, военную ситуацию, кажется, внутри меня произошла какая-то травма – впрочем, мало тех читателей, в ком она не произошла. Был период, когда читать и писать стихи я не могла – восприятие было искажено. Изредка брала с полки книги переводов испанских, польских, румынских поэтов, сама работала с переводами. Через несколько месяцев, постепенно, я стала возвращаться к чтению современников и обнаружила, что читаю только те стихи, в которых есть личное высказывание. Не лозунг или воззвание, не игра или философия, а только личное высказывание в данный момент интересует меня в стихах. Я нашла это «личное» в стихах Дмитрия Григорьева, Леры Манович, Игоря Булатовского и Александра Кабанова – мне кажется, этот поэт нашёл ещё один «свой» голос. Из молодого поколения назову Дарью Мезенцеву, Ивана Коновалова и Юлию Медведеву. Возможно, правы те критики, что говорят, что метамодерн, дающий индивидуальности и личному мифу ещё один шанс на жизнь, прочно обосновывается в современных текстах ( в поэтических в том числе) как реакция на «смерть автора», словесную эквилибристику, стихи-конструкты, авторский цинизм и презрительное отношение к выражению человеческих чувств. Игры чистого постмодерна для меня выглядят в настоящее время просто издевательски.

Всё чаще авторы пытаются подружить поэтический текст (свой или чужой) с визуальным рядом, который создаёт на его основе искусственный интеллект. При этом получается нечто третье – продукт этого синтеза, независимо от того, насколько он цепляет, ещё не осмыслен мной окончательно. Но при определённой насмотренности материала начинаешь интуитивно ощущать, нащупывать зазор (иногда очень тонкий) между границей воспроизводящих механизмов ИИ и автоматизмами психической программы человека, выдающей поэзию как «логическую ошибку», единственно возможную для зарождения в мёртвом тексте неожиданного и живого сияния. Наблюдение основано на изучении (возможно, неполном) экспериментов Евгения Никитина, Леонида Яковлева и других.

Поэтическое книгоиздание вернулось на допандемийный уровень

Александр Переверзин, поэт, главный редактор журнала «Пироскаф»:

- В прошедшем году вышло множество поэтических книг, я не успевал за всем следить. Есть ощущение, что поэтическое книгоиздание вернулось на допандемийный уровень, но из-за разрастающейся сегментации большинство авторов не получили должного внимания. Хочу отметить книги Ирины Ермаковой «Медное зеркало», Владимира Богомякова «Грузди с морозными звёздами», Дмитрия Данилова «Как умирают машинисты метро», Ростислава Ярцева «Свалка», Ганны Шевченко «Хохлома. Берёзы. Абсурд», Ольги Сульчинской «69 стежков», Дмитрия Легезы «Бабочка Маруся»; книгу эссе Владимира Козлова «Зачем поэзия».

Случилось несколько важных литературных вечеров: памяти издателя и поэта Геннадия Комарова; цикл вечеров «Провайдер Культурной Инициативы», на котором представлялись электронные поэтические журналы – от «Флагов» до «Таволги»; презентация книги «Куфёга» Михаила Кукина, Игоря Фёдорова и Константина Гадаева. Особенно запомнился юбилейный вечер Михаила Айзенберга в ДК «Рассвет», на который собралось триста пятьдесят человек, в завершение вечера устроивших поэту десятиминутную овацию.

В конце года случилось признание, что неподцензурный позднесоветский поэт Фёдор Терентьев – мистификация. Загадочный и талантливый проект, который в наступающем году будет исследоваться и обсуждаться.

В сентябре умерли один из основателей Премии Андрея Белого Борис Останин и Андрей Тавров, без которого невозможно представить литературный процесс последних двадцати лет, а конец года принёс вести о смертях Владимира Строчкова и Юрия Арабова, системообразующих фигурах московского поэтического пространства конца прошлого века. Ещё одно напоминание о том, что уходит эпоха.

В двадцать третьем году произошёл ещё больший разрыв между литературными лагерями. Если год назад казалось, что в определённых форматах диалог возможен, то теперь стало понятно, что это исключено. Для меня важно, что многие коллеги в период разделения и озлобления занимаются не выяснением отношений, не сведением счётов, а литературной работой. Здесь не могу не вспомнить Льва Толстого, писавшего о том, что истинная жизнь происходит не там, где совершаются большие внешние изменения, где сталкиваются, дерутся, убивают друг друга, а там, где совершаются незаметные изменения в духовном сознании людей.

Помогает одно: понимание, что поэзия неизбежна

Анастасия Трифонова, поэт, учитель

- В многообразном русскоязычном поэтическом пространстве, где как-то особенно обнажена оказалась конкурентная борьба за сферы влияния и ресурсы, в контексте восходящей риторики запрета особенно ценно для ищущего автора воспитывать и сохранять в себе способность к рефлексивному мышлению. По крайней мере, не отказываться от этой “свободы честно анализировать” в пользу чего бы то ни было – доступности, узнаваемости, видимости, спокойствия и т.д. Внутреннее плавание против течения внешнего шума позволяет если не противостоять стихии, то удерживать некоторое равновесие в ее потоке.

Попытка обрести устойчивость может находить выражение в различных формальных стратегиях: в возвращении к точному регулярному стиху, в лаконичности и плотности свободных стихов или же в размытии жанра поэмы, где среди того самого шума – лексического, образного, интонационного – вдруг обнаруживается балансирующий на грани распада, но еще целостный голос героя. Все это об одной цели, к которой ведет множество авторских дорог. Разными путями поэты приближаются к осознанию и формулированию того, зачем они пишут, почему тратят свою жизнь на нечто нематериальное и практически незаметное сегодня, и вообще – зачем теперь вся их поэтическая зоркость.

Для меня ушедший год тоже стал временем переосмысления и переоценки своего поэтического труда. Это действительно труд, как моя работа в школе и в некоммерческом секторе. Баланс между экономическим выживанием и творческим существованием почти неуловим, но помогает одно: понимание, что поэзия неизбежна. Сколько бы я ни молчала, сколько бы ни занималась рабочими и бытовыми вопросами, стихотворение будет написано, потому что это ключевой способ переживания, исследования и анализа всего происходящего со мной и вокруг меня.

Поэтический текст становится способом сохранить существующее и восстановить утраченное благодаря звучанию неразрушительной речи. И ответственность, которая следует из сказанного выше, превращается в вечный двигатель: если я могу написать, то непременно напишу, независимо от того, будет ли написанное опубликовано и кем-то прочитано. Главное, чтобы поэтическая игра не обернулась вдруг лукавством и забалтыванием.

Моим открытием, собеседником и поддержкой в этом году стала книга эссе Владимира Козлова “Зачем поэзия” (Ростов-на-Дону, Prosodia, 2023). Помню, когда-то подобное воздействие на меня оказал “Крутой маршрут” Евгении Гинзбург. Это не случайность, обе книги о выживании, о необходимости сохранения в любых обстоятельствах этического начала в неразрывной связи с эстетическим, о смысле и силе литературы в самые сложные времена.

«Зачем поэзия» стала поводом ко многим частным обсуждениям, думаю, не только в моем литературном кругу. Отложенным эффектом от ее прочтения оказалось чувство не-одиночества: определений поэзии в книге дано много, радостно “совпадать” с кем-то в согласии хотя бы с одним из них. Но еще более важной мне кажется заданная книгой инерция размышлений о целях и сущности поэзии сегодня. Да, определений может быть много, они могут быть разными, но в каждом из них есть перспектива и вектор дальнейшего поиска, так необходимые сегодня человеку, занимающемуся литературой всерьез.

Свет в конце света

Александр Правиков, поэт

- Не претендую на глобальность обобщений, поскольку не слежу за всем диапазоном поэтических течений, выбирая более-менее знакомые и близкие. Я не критик, мне можно.

Сильно упрощая, сформулирую так: в 2022 году поэзия искала ответ на вопрос, можно ли жить после конца света, а в 2023 пытается выяснить, как именно это можно сделать. Потому что свет, каким мы его знали, безусловно кончился, как уже было (и, боюсь, будет) в истории много раз.

Говоря «мы», я, конечно, говорю за себя, то есть за человека, который достаточно далеко от непосредственной опасности, чтобы позволить себе роскошь быть рассудительным и хладнокровным. Безусловно, у тех, кто страдает от войны непосредственно, будут совсем другие эмоции и будет право на них. Но пусть о них они скажут сами.

Я в основном слежу за поэзией по ленте в соцсетях, и в ней вижу несколько авторов, которые, на мой взгляд, нащупали варианты ответа на этот вопрос.

Вот совсем недавно увиденное:

Опять вплотную об отъезде,
а мы покурим, постоим.
Так долго я стоял на месте,
что место сделалось моим.

Переодетый, чем-то схожий
с "искусствоведом" на посту...
И перекрестится прохожий,
ударившись о пустоту –

Здесь я стоял.

(Михаил Айзенберг)

«А мы покурим, постоим» — поскольку поздно суетиться, как оркестру на «Титанике» или там римлянину при нашествии готов. Но можно внимательно смотреть — и тогда отпечаток времени в вас может вас пережить. Именно с ним столкнется прохожий из будущего, ударившись о кажущуюся пустоту.

Дмитрий Веденяпин фиксирует ощущение конца почти документально:

Я ехал и с шоссе увидел через луг,

Как в сизой августовской дымке 

Белеет чей-то дом сквозь сосен полукруг

И светится, как будто он кувшинка. 

А вместе всё напоминало мир, что был и сплыл,

Верней, не состоялся,

И я - привет, кювет! - затормозил 

И на краю его припарковался. 

Ни дождь не шёл, ни благовест не плыл

Под правильным созвездьем Зодиака,

И было негде мне достать чернил,

Зато я мог заплакать - и заплакал.

Дом, в котором горит свет, окруженный темнотой и соснами, похож на кувшинку среди листьев. Живописная метафора, не больше. И вдруг в следующей строфе этот свет, окруженный тьмой, уже — символ то ли утраченного, то ли несбывшегося. И вспоминается фетовский огонь, «что просиял над целым мирозданьем, и в ночь идет, и плачет, уходя». В финале герой стихотворения Веденяпина действительно плачет, но, кажется, слезы символ не безнадежности, а какого-то светлого выхода — как в хрестоматийных строчках Пастернака, к которым отсылает последняя строфа. 

Для меня как читателя все более важным и ценным становится такой род поэзии, который заставляет вспомнить «разговор краями» из Ю. Коваля. Это непрямой, асимметричный ответ на жизнь и в особенности на новости. Это не эскапизм, не уход в иные миры или даже в собственные бесценные переживания, а именно ответ, но ответ, которому предшествует вдумывание, всматривание.

каждое слово колодец

в каждом колодце темно

падаешь

падаешь

сердце колотится

тонет ведерное дно

тьмы зачерпнешь

а поднимешь

прозрачная

пьется водой из ведра

льется

себя понапрасну растрачивая

и на просвет не видна

(Вячеслав Попов)

Такой подход требует мужества и дисциплины особого рода и приводит не к отворачиванию от ежедневной дряни, а к выходу за ее рамки и, пожалуй, в итоге к встраиванию хаоса в космос. Но и не искусственному встраиванию, не подгонке задачи под ответ, как иногда бывает в плохих религиозных стихах.

Дальше я буду цитировать только фрагменты стихотворений.

Сад имени маркиза де Сада

хорошо виден из детского сада.

Он как правило пуст, иногда чуть шевелится куст,

но смотреть туда пристально лучше не надо.

Вопреки своим же словам, Леонид Костюков смотрит очень пристально.

Вот на входе написано ВХОД

(всё проходит, и это пройдёт),

а на выходе – ВЫХОДА НЕТ.

Так откуда ж тогда пробивается свет?

На душе мелькает отрада…

Если выхода по-настоящему нет,

так о том и писать не надо.

Тут не может идти речи о том, чтобы присобачить искусственный хэппи-энд, излить свет и сладость — вообще ничего такого, это горькие стихи. Но каким-то образом гармония присутствует и врачует болящий дух. Жизнь побеждает смерть неизвестным науке (но известным поэзии) способом.

Возможно, самый яркий пример такого врачевания получился у Анны Логвиновой:

Кто говорит, смерть есть, кто говорит, что нету

Во всех сквозит незнание предмета

Я видела, что есть, но нам она не родственник

и отношение имеет только косвенное

и в мире есть главней ее секреты

Стихи Алексея Кубрика ловят ту же трагическую ноту, фиксируя распадающийся мир и его особенно дорогие бренные мелочи

тот кто дожил смотрит как безработный

на того кто прожил и дышит долго

разве можно на это пенсне сердиться

мимолётное боле не мимолётно

а у сига плавник похожий на мочку уха

И в заключение небольшой фрагмент из Константина Кравцова. Правда, это, кажется, старое стихотворение, но оно отвечает тому настроению, о котором я говорил выше, и которое мне кажется наиболее важным для уходящего года.

Поговори со мной о ерунде:
о воробьях – две штуки за ассарий –
о вкривь и вкось пошедшей борозде,
о ком-нибудь из лузеров и парий,
кто из лесу вслепую, по воде,
пришёл с мороза в Дантов планетарий:
Луна, Меркурий, далее – везде.