Хорошо знакомое странное – о книге Вячеслава Попова

Подробнее о конкурсе «Пристальное прочтение поэзии 2025» можно узнать на специальной странице.

Попов В. Быстротеченск и окрестности. М.: ОГИ, 2025. 172 с.

Поэтика невыразимого

Вячеслав Попов как поэт стал очень заметен в последнее время: он так много пишет и так много публикуется, что, кажется, в книгу «Быстротеченск и окрестности» вошло далеко не всё созданное «в последнее время и незадолго до этого». Разложить на поэтологические категории тексты Попова, конечно, можно, но что останется тогда от поэзии? Вот, например, миниатюра, построенная на вполне традиционной, но при этом остранённой образности:  

ангел перелистывает крылья

огненная сыплется пыльца

вспыхнул он когда его открыл я

произнес от первого лица

я цветок я бабочка я пламя

я бездонной памяти тщета

льда полет дыханьем в слезы плавя

смотрит в небо слова немота

На уровне поэтики здесь – ассоциативное письмо, сближающее Попова с Мандельштамом: центральный образ изначально двоится (ангел и книга) – за счёт языкового сдвига («перелистывает крылья»). Потом на корреляцию «ангел – книга» нанизываются ещё, как минимум, три ассоциации: цветок («пыльца»), бабочка («крылья), огонь («огненная»). Всё усложняется наличием в тексте субъекта, который ангела «произносит», и тот через имя, через именование обретает плотность, бытийственную сущность, но при этом герой и сам становится ангелом, «произнося его», позволяя ему осуществиться через речь.

И всё равно эти соображения не складываются в единый паззл, да и  объяснять такого рода тексты – примерно то же самое, что объяснять тайну Божественного Триединства. Смысл можно только нащупывать – и в этом нащупывании стихотворение осуществляется: его нужно произнести, как герой «произносит ангела», – и тогда можно будет прочувствовать ангельскую сущность поэзии, ангельское в ней присутствие.

Физического измерения здесь как будто бы нет – сплошная метафизика, вербализация невербализуемого, идея невыразимого: смыслы мерцают между действием лирического субъекта – «произнес» – и парадоксальным финалом. «Немота слова» – мучительный оксюморон: тайну не выговорить.

Известное высказывание Виталия Кальпиди из «Кодекса провинциального поэта» здесь приходится весьма кстати: «Поэзия – это вообще-то попытка создания ангельского языка, говоря на котором, можно преобразить жизнь». Наверное, самое внятное, что можно сделать со стихотворением «Ангел перелистывает крылья…» – это выявить скрытую в нём интенцию: её суть – в пересборке мира и выстраивании его по законам красоты. Эта мысль чётко артикулирована в стихотворении «Кристалл», которое содержит дословную отсылку к Пушкину («поэзии магический кристалл»): «мир не спасти все безнадежно плохи / но боже мой какая красота». В плане понимания поэзии как красоты один из самых близких Попову современных поэтов – Юрий Казарин.

Языковые сдвиги и пространственные смещения

 

Стихотворение «Ангел перелистывает крылья…» – характерный для Попова текст, в котором соединены две особенности его поэтики: одна связана с установкой на узнаваемость, с присутствием некоего общего культурного фундамента, в общем – с ориентацией на традицию (в данном случае срабатывает традиционный образный ряд), а другая – с противоположной установкой, суть которой – в трансформации уже существующей базы (сюжетной, языковой, просодической и т.д.), отсюда – эффект неожиданности. Эти две установки у Попова идут рядом: есть область условно известного, есть область нового. Художественная индивидуальность и натяжение смысла рождаются на отталкивании друг от друга этих противоположно заряженных полей. Поэтому разговор о поэтике Вячеслава Попова хочется в первую очередь выстроить вокруг вопроса о форме.         

Языковые смещения, например, вносят в художественный мир ноту абсурда (чувствуется дыхание обэриутов), но одновременно они становятся маркерами некой пограничной бытийственности тех явлений, о которых говорится в тексте. Реальность сдвигается в сторону сюрреальности – за счёт работы с языковой базой. На уровне фонетики – созвучия,  аллитерации: «снегирь» – «сунгирь», «беспризорники – призраки», «чита молчит чита читает чат». В числе языковых трансформаций – лексические сращения, переход одной части речи в другую («красноармеец-футурист / Войнаимир Живых»), разного рода окказионализмы: «огнедшит что есть мочи / тыбыдык железный змей». Интересно, что слово «тыбыдык» прочитывается одновременно и как звукоподражание, и как существительное. Ещё пример: замена буквы в имени собственном – топониме («и город Марьян-Мар»): так  пространство обретает мифический ореол. Весь этот слом привычных языковых ходов выводит читателя из автоматизма восприятия, при этом сюрреалистичный сюжет может намеренно вписываться в очень узнаваемую просодическую рамку – как в стихотворении «Сунгирь», в целом ритмически напоминающем считалку, а отдельными строками – скороговорку: «снег лепил в лицо мы слепли / снег такими нас слепил».   

Если говорить о том, как Вячеслав Попов работает с категорией художественного пространства, то снова возникает эффект смещённости, сдвинутости, вынесенности за пределы «этого» мира. Иногда достаточно одного слова, чтобы вполне прозаический и даже намеренно примитивный нарратив обрёл «пограничный» ореол. Ключ может быть дан в названии: стихотворение «По дну» – яркий пример. Всё было бы вполне понятно с его героями – «таней и ваней», если бы выбрали они какой-нибудь другой путь – не «по дну». Понятно, что это «дно» – в том числе и метафора (дно жизни), но закон единства и тесноты стихового ряда работает так, что буквальный смысл считывается быстрее: «таня с ваней шли по дну». Так вводится важный для автора мотив, вообще обозначается исходная для героев Попова ситуация – ситуация «промежуточного» бытия.  

Герои Попова  находятся где-то «между», в пограничье: умирают и в то же время не умирают, или перемещаются в посмертье, или изначально в нём пребывают («мы  шли и шли / нас не было в живых»). И эта пограничность бытия ощущается почти в каждом (а может быть, в каждом) тексте – даже в таком, вроде бы, прозрачном и «трёхмерном», как стихотворение «На коньках»: герои скользят по первому льду, мчатся вперед и молчат, «В сознании минутной силы, / В забвении печальной смерти», словами Мандельштама, но в подтексте улавливается иной смысл – как будто бы они на самом деле уже не по эту, а по ту сторону льда – тонкой границы, отделяющей мир живых от мира мёртвых. Единственный штрих, задающий такую неоднозначность, – начальная строка: «первый лед – черный». В стихотворении можно усмотреть аллюзию на живопись Брейгеля («Охотники на снегу» и «Зимний пейзаж с конькобежцами и ловушкой для птиц») – вот он, момент узнавания, культурный фон, задающий ассоциативный ряд. Но при всей визуальности, живописности (и далее – кинематографичности) Попов как бы высвечивает не то, что видимо, а наоборот, невидимое, отчего тексты и обретают многослойность.

Парадоксальность как принцип поэтического письма

Программное  стихотворение книги – «Быстротеченск». Быстротеченск среди других городов выделяется тем, что, в отличие от такого же вымышленного, мифического «беженска» («в городе беженске лужи…»), это образ сквозной (возникает в поэме «Сережа и Павлик»), а в отличие от реальных топонимов (Смоленск, Москва, Чита, Барнаул), – собирательный. Напрашивается параллель с Алексеем Сомовым, художественный мир которого тоже строится вокруг вымышленного пространства – Тугарина, даже название книги Попова созвучно названию программного стихотворения Сомова – «Тугарин и окрестности». Стихотворение про Быстротеченск интересно тем, как в нём совмещаются несколько рядов – мифопоэтический, фольклорный, литературный (на уровне смысла) и собственно языковой, основанный на принципе парадокса и приёме остранения (на уровне формы).     

В Быстротеченске узнаётся собирательный образ провинциального города (из параллелей – какой-нибудь Калинов) – тёмный, душный: тоже на реке, тоже город грехов, о чем говорится прямо: «люди живут в грехе». Но и само название реки – «Убий-река» – прямо указывает на греховную природу жителей. Судя по названию города, время течёт здесь очень быстро, а значит, со смертью человек встречается тоже быстро. Город смерти, город грехов – всё это вполне узнаваемые фольклорно-литературные проекции, опять же – архетипическая база. Но приём остранения и принцип парадокса смещают все привычные и очевидные смыслы.       

Так, финальная строка – «принято жить давно» – вступает в противоречие с говорящими именами города и реки. Два ключевых слова финальной строки – «жить» и «давно» – отменяют мортальную семантику, заданную топонимами. Причём само по себе выражение «принято жить давно» содержит  остранение – за счёт дополнения почти идиоматического словосочетания («принято жить») лексемой «давно». Да, уже само по себе парадоксально, что в городе Быстротеченске, стоящем на Убий-реке, вообще-то принято жить, а не умирать. Ещё парадоксальнее, что «принято жить давно»: слово «давно» в этом лексическом ряду соотносится со словом «долго». Таким образом, в основе текста лежат антитетичные понятия (жизнь – смерть, долго – быстро), которые не противопоставляются, а наслаиваются друг на друга. И это тоже особенность поэтики: традиционные дихотомии у Попова (жизнь и смерть, ад и рай, свет и тьма, явь и сон, «где» и «нигде») часто встраиваются не в антитезу, а в оксюморон: «нас тишиною гробовой / встречает райский сад», «Шепчет Петя: “Снегири, / у меня темно внутри!” / А они ему в ответ: “Это, Петя, тоже свет”»; «лицо небес его черно / черным-черно от света».

То есть на уровне культурных проекций Быстротеченск – пространство смерти, а языковой уровень высвечивает его как пространство жизни. Ещё один остраненный и оксюморонный образ в программном стихотворении – «кладбища тополиные», которые «вечно стоят в пыли». Сама лексема «кладбища» вызывает стойкую связь с представлением о человеческой смерти, но по мере развертывания текста эта семантическая связь оказывается ошибочной («кладбища» не человеческие, а «тополиные»). Однако мысль о человеческой смерти/смертности всё равно остается в поле мерцающих смыслов. Но если и речь идёт о мёртвых деревьях, как они могут стоять «вечно»? Опять наслаивание двух семантических полей, одно из которых связано с представлением о бытии, другое – о небытии, тем более что дерево – традиционная метафора жизни. А вообще город Быстротеченск при всей своей неприглядности – место весьма благодатное, потому что «Кто там родиться выдумал, / так и умрет собой». И снова остранение: «так и умрет собой». В принципе, не самая плохая перспектива, а даже идеальная и практически недостижимая: подразумевается, что и при жизни человек тоже был собой, – в сущности, в этом и есть один из смыслов нашего существования – стать собой, осознать свою идентичность. Оказывается, в стихотворении про слегка абсурдный Быстротеченск, в котором почему-то «службы идут по-гречески», где-то в глубине подтекста пульсирует вопрос о смысле и даже даётся на него утвердительный ответ. Сюрреалистичный Попов пишет на самом деле именно о смысле, а не о бессмыслице, поэтому и стихотворения обладают утешающим, примиряющим воздействием. Сама интонация – утешающая. Мортальный сюжет, который в стихотворении «Быстротеченск» задается через архетипическую образность, очевидную семантическую канву, как бы отменяется витальным сюжетом, к которому стихотворение и сводится: смыслы переворачиваются на противоположные – прежде всего за счет неожиданных языковых ходов. Поэтику Попова можно назвать поэтикой парадоксов, на которых всё и держится. Индивидуальность авторской мироконцепции, авторской топологии ещё более заостряется на фоне того узнаваемого фундамента (он может быть совершенно разным), от которого Попов отстраивается – и это отстраивание происходит практически в любом тексте.

На пересечении двух кодов

Отдельно ещё раз скажем о фольклорной традиции. Да, в самой просодии Попова много фольклорности²: поэтический ритм напоминает то считалку, то народную песню, то балладу («привели господина хорошего / до бровей бородищей заросшего»), то раёшный стих («беспризорники махорку курили в подвале…») – эти стихи словно написаны для радости узнавания: не читаются, а припоминаются. Как будто они были всегда, слишком естественно их звучание. В интервью Ольге Лапенковой (по случаю попадания в премиальный лист «Поэзии») на вопрос о том, что такое признание для нынешнего поэта, Вячеслав Попов ответил так: «В идеале самое потрясающее – отрыв поэтического текста от имени автора, его уход в фольклор»³.

Народность – понятие, не так часто используемое по отношению к современной поэзии, но его хочется вспомнить в связи с книгой «Быстротеченск и окрестности»: интонации устного народного творчества («Звездочки на погонах, / галочки на полях»), герои – выходцы из народной среды («дедушка Багров» (здесь ещё и отсылка к Аксакову), «мужик», «старик», «старуха»), образы, имеющие в своей основе мифопоэтическую подоплёку («лес», «снег», «река», «зима»), детали народного гардероба («монисто», «тулуп», «жемчуг», «мех») – всё это создает соответствующий колорит, узнаваемую канву, в которую вшивается сюжет, намеренно не соответствующий возможным ожиданиям, ломающий логику архетипических представлений, да и тех, которые заданы самим ходом стихотворения:  в один момент они резко переворачиваются. Кажется, в этом весь секрет: тексты, написанные на пересечении двух кодов, один из которых очень хорошо известен читателю (воспринят на бессознательном уровне: язык, который не замечается), а второй, напротив, выводит из автоматизма восприятия, – такие тексты запоминаются после двух-трех прочтений, если не сразу: в этом феномен Вячеслава Попова, у стихотворений которого, кажется, и правда есть большой шанс уйти в фольклор. Одна из формул, раскрывающая особенности поэтики Попова, – «хорошо знакомое странное» – это цитата из текста, опубликованного поэтом на своей странице ВКонтакте 25 июня. Случай Попова – один из вариантов неотрадиционализма как «типа художественного сознания» (В. Козлов)⁴.

И наконец: Попов очень любит переписывать, домысливать, достраивать, переворачивать известные биографии, дополнять их неожиданными подробностями, а то и вовсе раздваивать своего персонажа, как например, в стихотворении «Сборы. 1932»: текст-обманка, который до предпоследней строки читается как текст про поэта Заболоцкого – только потом выясняется, что речь вообще про другого Заболоцкого: «заболоцкий н.а. замкомвзвода / безупречно здоров и румян». Или стихотворение «Смерть поэта», где в едином образе слились и Блок, и Пушкин, и Мандельштам («одет в громаду жуткой шубы»). Причём о героях прошлого говорится в модусе настоящего времени («Большевик утонченный Чичерин. / Отставной, между прочим, нарком. / Рот его некрасиво ощерен / суховатым таким тенорком»). Принцип тот же: отталкиваясь от общеизвестные данных, автор создает свою версию чужой биографии, свой миф. Прошлого для Попова как будто бы не существует: или никто не умирает, или просто всё, что происходит в книге «Быстротеченск и окрестности», происходит в чьём-то посмертии. Но при всем внимании к чужим историям Попову не свойственна автобиографичность: важно не внешнее, а внутреннее.  

В финале статьи хочется обратиться к понятию антиномии. Антиномия – это, как известно, ситуация, когда два противоречащих друг другу утверждения об одном и том же объекте имеют логически равноправное обоснование. Хрестоматийный пример: «В мире всё состоит из простого – в мире нет ничего простого». Подобные взаимоисключающие утверждения можно легко стоить вокруг поэзии Вячеслава Попова: двойственность здесь имеет разные проявления и на разных уровнях художественного целого. Завершим статью антиномией, с которой, по сути, мы и начали разговор о книге Попова: «Это простые стихи – это очень сложные стихи» («песня очень простая / сочинилась без нот»). Учитывая, что основной корпус творчества Попова составляет силлабо-тоника, в свете того, что он делает с ней, совершенно очевидно: потенциал силлабо-тоники  неисчерпаем.      

1.     Кутенков Б.О. 25 писем о русской поэзии. М.: Синяя гора, 2024. С. 121.

2.     Подробнее об этом можно прочитать в рецензии Л. Оборина на книгу В. Попова «Быстротеченск и окрестности»: https://polka.academy/materials/1031

3.     Лапенкова О. Попасть в свой размер: Вячеслав Попов // https://godliteratury.ru/articles/2022/01/27/popast-v-svoj-razmer-viacheslav-popov

Подробнее об этом: Козлов В. 18 тезисов о неотрадиционализме в русской поэзии // https://prosodia.ru/catalog/shtudii/18-tezisov-o-neotraditsionalizme-v-russkoy-poezii/?ysclid=m73bexzh8x416346575