Лоскутная ткань космоса — о книге Дмитрия Зиновьева

Дмитрий Зиновьев. Автопилот. — М.: Синяя гора, 2026. — 96 с.

Новая книга Дмитрия Зиновьева «Автопилот», вышедшая через два года после предыдущего сборника «Бозон Хиггса» (М., Синяя гора, 2024), показывает, что поэт осознанно и вполне успешно продолжает выбранное им движение к большей «вместимости» и объемности каждого текста, пусть даже в ущерб легкости восприятия, уходит от базовой «понятности» стихотворения к невозможности его однозначной интерпретации.

В поэзии Дмитрия Зиновьева все стороны жизни равноценны и хаотично перемешаны: в одной строфе могут встретиться кванты и ветренные духи, лес и белковый обмен, наскальные росписи и ценники из магазина, иконы и языки программирования, и всё это собирается в картину реальности, от которой обыватель, как правило, тщательно себя ограждает. В целях защиты от «перегрузки» мы храним в разных «коробочках» природное и рукотворное, реальное и цифровое, внутреннее и внешнее, научное и интуитивное, библейское и житейское, но в реальности никаких коробочек нет, а есть один огромный ящик, в котором свалено в полном беспорядке всё и сразу. Зиновьев показывает, как сильно расходится реальность с представлением о ней, убирая все эти блоки и создавая художественный мир, максимально приближенный к хаосу вещей и мыслей. Его поэтика — пестрый коллаж из множества разрозненных элементов. Кажется, будто ткань стихотворения сшита из лоскутов, а связь между образами нарушена, но при этом возникает эффект всеохватности, всё происходит здесь и сейчас: космос и микромир, вещные предметы и случайные мысли, абстрактные понятия и переживаемые ощущения, которым нет названий, голоса из телевизора и тишина пустого помещения:

и всё переливается огнями на просторах,

и тикает, и кружится, и светится в ночи

и сущее, и прочее, движенье по приборам,

природа равномерная, бетон и кирпичи,

и длительное время, и вибрирующий звук,

прогнозы и погода в разговорах и вокруг

Отсюда один из самых распространенных приемов — перечисление, передающее нагромождение то ли собственно вещей, среди которых живет современный человек, то ли понятий, которые сыплются из интернета, телевизора, как белый шум: «инструкции на русском художественным слогом, / рисунки, схемы, графики, короче, не спеши, / гарантия с печатью и сервис для поломок, / подробнейшие тексты для души».

Попытка выразить невыразимое способом, отвергающим приближение к точности, ясности, отражена в еще одном характерном приеме. Зиновьев часто строит фразу из местоимений, предлогов и слов, как будто вовсе лишенных значения, и разбавляет этими «пустыми» строками насыщенное смыслами стихотворение. Это похоже на вздох, на паузу, на «э-э-э-э» посреди бойкой речи, ведь пойди подбери точные слова для растерянности, непонимания, для момента, когда чувствуешь себя странно: «что-то было а что это было / или нет ничего никогда», «ничего и нигде никого на земле / только эхо и тени и пятна», «стоишь среди зала и ждёшь, а чего, / и думаешь… что… неизвестно, / давай побыстрее, пока никого, / подробнее, чисто конкретно», «и где-то, и с кем-то, а где и когда / не помню, какие-то фразы чужие / проносятся по ветру и в никуда, / и буквы как птицы, и птицы за ними».

Поэт активно использует оксюмороны: «всей вероятностью невероятной», «совершенно статичный предел / достижимое в недостижимом», разъединяет устойчивые выражения для языковой игры: «квадратные корни без всяких причин, / извлечённые тексты приложатся», изобретает неожиданные метафоры: «растрёпанного времени рогожа», «катящихся дней абрикос».

Еще один характерный прием — многократное преображение, преобразование одного и того же образа, как, например, в открывающем книгу стихотворении «Песок», где смысл этого слова раскрывается, как подзорная труба. Песок — символ бесконечности, неисчислимости, это и враждебная человеку пустыня, и уютный пляж, и детская песочница, с которой начинается жизнь. Пески могут быть зыбучими, а могут — золотоносными. Песок может проникнуть в любую щель: «между страниц и под одежду всюду налипло / в тесто внезапно в печь ненароком с хлебом насущным», а может пройти трансформацию и стать «стёклами к небу преображённым солнечным светом». В строках «сквозь неизвестность непопулярность с ветром попутным / встречным потоком вечным полётом блажью минутной / в поисках жизни в поисках места звука и смысла» можно увидеть философскую трактовку человеческой жизни — маленькой песчинки, подхваченной и несомой куда-то судьбой.

Идея бесконечно расширяется, смыслы наслаиваются, а высказывание автора обретает объем и интуитивно воспринимаемый посыл, который больше суммы использованных образов и слов, — это мотив одиночества и ничтожности человека в пугающе переусложненном современном мире. Лирический герой словно бы растерян, возможно, даже потерян в несущейся с бешеной скоростью жизни. Он лишь маленькая точка, песчинка на планете Земля, которая в свою очередь тоже лишь песчинка среди бесконечного космоса:

линии контуров, нежные фрески,

страсти бушующих красок и форм,

вечности, жизни и слов арабески,

и повседневность в упор…

одновременно стихия утраты,

существованье далёких планет

и утешительные предикаты

в круговороте, которого нет

Еще один мотив — постепенное слияние физического мира с цифровым, когда сложно отделить реальное от виртуального: «мнимой реальности миражи / искусственный твой интеллект / и цифровая вечная жизнь / личный туманный аспект», «машины с человечеством смешались, / и кто кому помощник, непонятно».

У Дмитрия Зиновьева есть ответ на эту фрустрацию, чувство безысходности, бессмысленности существования в неостановимом потоке времени и вещей, в хаосе событий, в «кошмарной реальности», и этим ответом становится личное, маленькое, свое. Поиск персонального счастья, стремление к нему — один из самых важных мотивов у поэта, и он находит опору в мимолетном, зримом, бытовом. В любовании природой: «В чарующей дымке рассвета звезда, / рисунки дорог и тропинок, / просторы вселенной, живая вода / и счастье без всяких заминок», «осадки ежедневно в виде снега, / фантазий о прекрасном и дождей», «и круги по счастливой воде», «пышные облака, / видимое нереальное / таинство неформальное, / чудное издалека, / совершенно живое, / вечное как слова». В любви и семье: «Самый обычный маленький дом, / не зоопарк из книжки, / тихий семейный очаг, за столом / кошки и ребятишки», «с нами бельё и посуда, / и ежедневная жизнь в удилах, / безостановочно страсти, / творческий поиск в обычных делах… / И продолжается счастье», в мгновениях отдыха и тишины и, конечно, в юморе, в улыбке: «Мы не рыбы в воде, и одежду куда… / Разбегаются крабы морские… / Паспорта и пожитки, и вся лабуда, / мы не рыбы и в море смешные».

С поиском опоры, смысла и счастья связан еще один важный мотив: речи, поэзии, слова как способа пусть не объяснить (кажется, жизнь для Зиновьева непостижима и тем ценна), но хотя бы остановить мгновение, вырваться из колеса инертного существования, честно признав и собственную ничтожность относительно вселенной, и собственную при этом ценность как мыслящего субъекта, того, кто способен мир воспринимать и отражать: «Как оказались мы здесь, для чего, / и невозможно обратно. / В целом и так всё понятно без слов, / но со словами понятней, / с танцами, с красками, с музыкой слов, / с музыкой в жизни приятней», «и ничего помимо речи / помимо речи и небес», «полнота ежедневной картины, / нерифмованной чаще теперь, / паутина и пыль, магазины, / и болит, и болит от потерь», «движение вращения построчно-речевое, / и звуки набирают высоту / о невозможном возможно / может быть… хоть о чём-то…», «Опусы печали и сомнения, / файлики мои, мои листки, / личные тревоги, откровения, / перепевы грусти и тоски». Это противоречие, амбивалентность самовосприятия порождает, конечно, и иронию:

я заражён нормальным модернизмом

и, больше вам скажу, постмодернизмом,

а кто не заражён каким-то измом,

авангардизмом или классицизмом,

а то ещё похлеще — пессимизмом,

в традиционном смысле критицизмом,

пусть первым бросит что-нибудь, ну, камень,

и камень отзовётся гулким словом

Как бы то ни было, даже камень, гипотетически брошенный непонятно в кого, в итоге отзывается «гулким словом».

Поэтика Зиновьева похожа на размытый фотоснимок, вызывающий волнение неясностью образов, размазанностью линий; на импрессионистскую картину — чтобы разглядеть «сюжет», надо отойти подальше, иначе видишь лишь крупные мазки, не складывающиеся в единое полотно. Что может стать аналогом физической дистанции для стихотворения? Перечитывание, вчитывание и длительное обдумывание. Так и выходит, что поэзия Зиновьева не для быстрого потребления: она задерживается внутри и заставляет возвращаться к ней, рассматривать детали или, напротив, охватывать текст общим взглядом, чтобы написанное впиталось целиком, со всеми «цветовыми пятнами» и смазанными контурами.

Возможно, поэтому неслучаен у поэта мотив фотографии, фотоальбомов, запечатленного мгновения, сохраненных на физическом носителе воспоминаний: «и фотки обитателей ковчега, и цифровые образы людей», «заезженная пластинка / памяти чуткий винил / прошлое на фотоснимках / кто это всё обнулил», «белый голубь взлетает и в воздухе мел / или пух или пыль фотоснимок», «и попадает всё подряд / на камеру и фотоснимки / деталь улыбка силуэт / останутся на этом свете / как жаль что образ и предмет / не совпадают», «селфи на фоне эпох». Очень точно подмеченное «обновление личности между / фотками» передает болезнь современности: выкладываемая в соцсетях, в публичном пространстве иллюзия идеальной жизни, из которой как бы вырезано всё ненужное, неглянцевое. Но что происходит в промежутках между кадрами, куда уходят «неуловимого счастья минутки», куда девается настоящая жизнь?

Стихотворения Дмитрия Зиновьева не всегда просты для восприятия, но они самобытны, удивляют, ошарашивают, смещают фокус с привычной оптики. Они то микроскоп с суетой мельчайших невидимых существ, то телескоп с далекими галактиками и захватывающими дух туманностями, то экран монитора с мемами про котиков или выпуском пугающих новостей, и несмотря на парадоксальность, коллажность, кажущуюся невозможность такой неожиданной сборки, каждый текст — единое целое. А еще эта поэзия полна доброты и надежды, любви и, как ни странно, уюта: «из суммы ожиданий, что-то, где-то, / прижившиеся саженцы в саду, / дочитанная книжка, пожелтевшая газета, / и чайник закипает на виду», она воспевает жизнь саму по себе, непонятную, подчас невыносимую, но данную нам как чудо несмотря на то, что «ответов по-прежнему нет».