Набоков: «Зеркальное сердце поэта»

2 июля 1977 года умер Владимир Набоков. Он не был поэтом по преимуществу, но если отнестись к перекличкам и виртуозной игре с зеркальными отражениями в его прозе как к особым мегарифмам, то нужно признать: Набоков сделал грандиозный и совершенно неповторимый вклад в русскую, да и в мировую поэзию. Prosodia попыталась показать работу таких мегарифм на примере начальных строчек «Дара» и заключительных – «Бледного огня», двух главных набоковских романов о поэтах.

Рыбкин Павел

фотография Владимира Набокова | Просодия

Модель сердца


Роман «Дар» (1938) открывается появлением мебельного фургона на вымышленной берлинской улице: «Облачным, но светлым днем, в исходе четвертого часа, первого апреля 192... года (иностранный критик заметил как-то, что хотя многие романы, все немецкие например, начинаются с даты, только русские авторы – в силу оригинальной честности нашей литературы – не договаривают единиц), у дома номер семь по Танненбергской улице, в западной части Берлина, остановился мебельный фургон, очень длинный и очень желтый, запряженный желтым же трактором с гипертрофией задних колес и более чем откровенной анатомией. На лбу у фургона виднелась звезда вентилятора, а по всему его боку шло название перевозчичьей фирмы синими аршинными литерами, каждая из коих (включая и квадратную точку) была слева оттенена черной краской: недобросовестная попытка пролезть в следующее по классу измерение». 


В классической работе Александра Долинина (Долинин А.А. Комментарий к роману Владимира Набокова «Дар». М.: Новое издательство, 2019) двум начальным предложениям посвящено почти три страницы (с. 66–68), где в том числе упоминаются и труды других уважаемых комментаторов. Так, сообщается, что, по предположению Ю. Левинга (Левинг Ю. Владимир Набоков и Саша Черный. Литературное обозрение. 1999. № 2, с. 52–53), образ фургона «мог быть подсказан Набокову рассказом Саши Черного "Желтый фургон" (1926), опубликованным в парижском журнале "Иллюстрированная Россия"… Кроме того, следует отметить, что фургон у Набокова может ассоциироваться с цирком (ср. в концовке "Весны в Фиальте": “"... желтый автомобиль потерпел за Фиальтой крушение, влетев на полном ходу в фургон бродячего цирка ..."), что связывает начальную сцену с цирковыми мотивами в романе, которые, как правило, носят характер автометаописательных тропов (см. в третьей главе описание "замечательного забора", составленного "из когда-то разобранного в другом месте (может быть, в другом городе ), ограждавшего до того стоянку бродячего цирка"…»


Разговор об автометаописательных тропах при комментировании «Дара» абсолютно неизбежен, вот только непонятно, почему в самом начале упоминается забор сразу из третьей главы, если автометаописание содержится уже в обрисовке трактора, который тащит за собой фургон. Как и этот трактор, роман «Дар» отличается более чем откровенной анатомией: его внутреннее устройство постоянно предъявляется читателю наравне с судьбами героев или картинами природы. Именно рядом с трактором особенно уместной выглядит известная характеристика «Дара» как производственного романа, где под производством следует понимать сам процесс создания книги. Между прочим, именно рядом с трактором особенно уместной выглядит известная характеристика «Дара» как производственного романа, где под производством следует понимать сам процесс создания книги. Анатомия напрямую отсылает к еще одному образу, причем в той же самой первой главе: у редактора «Газеты» Васильева «была весьма редкая болезнь сердечных клапанов, – он даже сделал ее своей побочной специальностью и, случалось, приходил к знакомым с анатомической моделью сердца и всё очень ясно и любовно демонстрировал». Вряд ли будет надуманным предположение, что в лице Васильева с его моделью автор пародирует самого себя – ведь он тоже сделал своей специальностью, причем даже едва ли побочной, любовное описание того, как там все устроено и работает в его романе.


В тексте первой главы упоминается «зеркальное сердце поэта», по которому ласточкой скользит почтительный взгляд его поклонников. Комментариев к этому образу (как и к модели сердца) у А. Долинина нет, хотя, анализируя самоубийство одного из героев, поэта-дилетанта Яши Чернышевского, он среди его возможных прототипов называет Всеволода Князева, тоже поэта и заодно любовника Михаила Кузмина.  А уж в связи с этой парой имен вполне можно было бы вспомнить и стихотворение Кузмина «Сердце – зеркально…» из цикла «Песеньки» (1912) или еще более ранний «Весенний возврат» (1911), где есть такая строчка: «В сердце зеркальное я звонко упаду…» Однако комментатор почему-то не вспоминает об этих произведениях Кузмина даже тогда, когда приводит целиком стихотворение «Зеркало» (1919) уже самого Набокова:


Ясное, гладкое зеркало, утром, по улице длинной,

будто святыню везли, туча белелась на миг

в синем глубоком стекле, и по сини порою мелькала

ласточка черной стрелой... Было так чисто оно,

так чисто, что самые звуки, казалось, могли отразиться.

Мимо меня провезли этот осколок живой

вешнего неба, и там, на изгибе улицы дальнем,

солнце нырнуло в него: видел я огненный всплеск.

 

О, мое сердце прозрачное, так ведь и ты отражало

в дивные давние дни солнце, и тучи, и птиц!

Зеркало ныне висит в сенях гостиницы пестрой;

люди проходят, спешат, смотрятся мельком в него.

 

Мотив отражений возникает и в связи с прямым описанием мебельного фургона – в тот момент, когда из него «выгружали параллелепипед белого ослепительного неба, зеркальный шкап, по которому, как по экрану, прошло безупречно-ясное отражение ветвей, скользя и качаясь не по-древесному, а с человеческим колебанием, обусловленным природой тех, кто нес это небо, эти ветви, этот скользящий фасад».


Здесь следует обратить внимание сразу на три вещи. Во-первых, увиденное доставило главному герою романа, Годунову-Чердынцеву, «удовольствие родственного качества», а значит, было сродни зеркальному сердцу поэта. Во-вторых, несли не просто зеркало, а «зеркальный шкап». Напомним, что «большое сине-красное сердце» Васильева (модель, разумеется) хранилось у него в редакционном кабинете в книжном шкафу, может быть, и не зеркальном, но в любом случае – шкафу. Ну и в-третьих, именно параллелепипед неба, качающийся «с человеческим колебанием» (тут нет прямого указания на походку, а значит, вполне законно думать и о биении сердца), стронул в Годунове-Чердынцеве «то приятное, что уже несколько дней держалось на темном дне каждой его мысли, овладевая им при малейшем толчке»: вышел сборник его стихов. Сразу после этого начинается разговор о стихах из сборника, то есть в полную силу начинает звучать тема поэзии. Таким образом, отраженное небо, сердце, в том числе его пародийная модель, и стихи оказываются прочно связаны воедино стихами. Но и это еще не все. Такие переклички не стали бы чем-то выдающимся, если бы фургон в начале «Дара» не отразился в комментарии к последней (ненаписанной) строчке поэмы Джона Шейда в романе «Бледный огонь» и не превратил бы таким образом оба набоковских шедевра в совершенно уникальную двуязычную мегарифму.


 

Ступень к Парнасу


Прежде чем обратиться к этой мегарифме, задержимся еще немного на описании трактора, втащившего мебельный фургон в роман «Дар». Мы помним, что это был трактор со звездой во лбу. А. Долинин вновь адресует читателя к находкам Ю. Левинга, «который усматривает здесь реминисценцию из "Сказки о царе Салтане…": "А во лбу звезда горит"». Реминисценция эта вполне очевидна, вопрос только в том, какой в ней заложен смысл. На наш взгляд, здесь принципиально важно, что и сказка о царе, и звезда во лбу горит не у кого-нибудь, а у царевны. Комментарии к поэме Джона Шейда «Бледный огонь» написаны скромным профессором Чарльзом Кинботом, но на самом деле – он король Земблы в изгнании. Королем чувствует себя и Годунов-Чердынцев из «Дара», причем по праву не происхождения, а опыта. Это очень важный момент, так что позволим себе пространную цитату из третьей главы романа: «… Вот он, особенный, редкий, еще не описанный и не названный вариант человека, занимается Бог знает чем, мчится с урока на урок, тратит юность на скучное и пустое дело, на скверное преподавание чужих языков, – когда у него свой, из которого он может сделать всё, что угодно – и мошку, и мамонта, и тысячу разных туч. Вот бы и преподавал то таинственнейшее и изысканнейшее, что он, один из десяти тысяч, ста тысяч, быть может даже миллиона людей, мог преподавать: например – многопланность мышления… Или: пронзительную жалость – к жестянке на пустыре, к затоптанной в грязь папиросной картинке из серии "национальные костюмы", к случайному бедному слову, которое повторяет добрый, слабый, любящий человек, получивший зря нагоняй, – ко всему сору жизни, который путем мгновенной алхимической перегонки, королевского опыта, становится чем-то драгоценным и вечным».  Нет никаких сомнений, что под королевским опытом здесь следует понимать опыт особого поэтического зрения. Нет никаких сомнений, что под королевским опытом здесь следует понимать опыт особого поэтического зрения. И если вернуться к звезде во лбу, то нельзя не вспомнить, что она бывает и у коней, и тут уже сразу приходит на ум Пегас, а вслед за ним и вся поэтическая символика: Парнас, Музы. Имя убийцы Джона Шейда – Якоба Градуса – традиция толкований «Бледного огня» давно и прочно увязывает с образом «ступени к Парнасу» (Gradus ad Parnassum). Так что вполне закономерно, что фургон в финале этого романа транспортируется уже не трактором, а конем. Впрочем, настало время процитировать отрывок целиком.


Сначала в оригинале:


Had I ever seen Gradus before? Let me think. Had I? Memory shakes her head. Nevertheless the killer affirmed to me later that once from my tower, overlooking the Palace orchard, I had waved to him as he and one of my former pages, a boy with hair like excelsior, were carrying cradled glass from the hothouse to a horse-drawn van; but, as the caller now veered toward us and transfixed us with his snake-sad, close-set eyes, I felt such a tremor of recognition that had I been in bed dreaming I would have awoken with a groan.

(1962)


Теперь приведем тот же отрывок в переводе жены писателя Веры Набоковой (не будем забывать, что во многом этот перевод принадлежит перу поэта Алексея Цветкова):


Видел ли я когда-нибудь Градуса до этого? Дайте подумать. Видел ли? Память качает головой. Тем не менее убийца впоследствии уверял меня, что однажды с моей башни, выходившей на фруктовый сад дворца, я помахал ему, между тем как он и один из моих бывших пажей, мальчик с волосами, похожими на упаковочную стружку, нес уложенное в раму стекло из оранжереи в упряжечный фургон; но когда посетитель теперь повернулся к нам и пронзил нас взглядом своих змеино-грустных, тесно посаженных глаз, я ощутил такой трепет опознания, что лежи я в постели и спи, я бы проснулся со стоном. 

(1983) 


И, наконец, перевод Сергея Ильина:


Видел ли я когда-нибудь Градуса? Дайте подумать. Видел ли? Память мотает головой. И все же убийца уверял меня после, что однажды я, озирая из башни дворцовый сад, помахал ему, когда он с одним из бывших моих пажей, юношей, чьи волосы походили на мягкую стружку, тащил из теплицы к телегу стеклянную раму, да и теперь, едва визитер поворотился к нам и оцепенил нас близко сидящими глазами печальной змеи, я ощутил такой трепет узнавания, что спи я в ту минуту – непременно бы пробудился со стоном.

(1991)


Как видим, параллель с «Даром» самая прямая, можно только указывать на нюансы различий: там был трактор – тут лошадь, конная тяга, там зеркальный шкаф – тут стекло из теплицы, там простые немецкие грузчики – тут экстремист-убийца и один из бывших пажей земблянского короля. Нельзя не отметить и игру слов в оригинале: pages значит ведь не только «пажи», но и «страницы», а к таким бывшим страницам вполне можно отнести и начало «Дара». Это тем более справедливо, что в «Бледном огне» комментируется последняя недописанная строка поэмы, которая, по мысли Кинбота, должна была совпасть с первой: «Я тень, я свиристель, убитый влет…» И чем же он был убит? «Подложной синью, взятой в переплет» (цитируется в переводе С. Ильина). А уж с этой синью, несмотря на его белизну и ослепительность, вполне законно соотнести и параллелепипед неба из «Дара». Можно вспомнить и ласточку на зеркальном сердце поэта – для полноты орнитологических ассоциаций (напомним, родители Шейда были как раз орнитологами). Важно, что в поэме тень убитого свиристеля продолжила и свою жизнь, и свой полет в отраженном небе. Как такое возможно?


Это тайна та-та, та-та-та-та, та-та,

      а точнее сказать я не вправе.

 

Так на подобные вопросы отвечал сам Набоков в стихотворении «Слава». К этой его позиции присоединился в своем исследовании «"Бледный огонь" Владимира Набокова: Волшебство художественно открытия» и биограф писателя Брайан Бойд (СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2015). Главное – само по себе восхождение к истине.

 

У нас разговор был все-таки не об истине, а только о поэзии – о ступенях к Парнасу. Чарльз Кинбот называл себя негодным рифмачом. Не считал себя поэтом чистой воды и Годунов-Чердынцев, поскольку был подвержен «соблазну гармонической прозы». Но о самом Набокове мы просто обязаны сказать, что, не будучи поэтом par excellence, он тем не менее сумел сделать для поэзии невозможное: предложить такие феноменальные мегарифмы, как те, что были рассмотрены нами выше, ни до него, ни после еще не удавалось никому.

Читать по теме:

#Лучшее #Пушкин #Русский поэтический канон
Евгений Баратынский: главные стихи с комментарием

180 лет назад ушел из жизни Евгений Баратынский. Творчество поэта завершает Золотой век русской поэзии. Это не лирический дневник, которому доверяют сокровенные переживания реальной жизни, а пространство проработки проклятых вопросов. Prosodia подготовила подробные комментарии к пяти ключевым стихотворениям поэта.

#Современная поэзия #Новые книги
То виден, то сокрыт стежок

Четвертая книга стихов Ольги Сульчинской «69 стежков», рукопись которой стала победителем Волошинского конкурса 2022 года, вышла спустя десять лет после предыдущей. Prosodia публикует отклик Михаила Рантовича на эту книгу.