Небо слышней от земли – о книге Варвары Заборцевой

Заборцева В. Белым по белому. – М.: Русский Гулливер; Центр современной литературы, 2025. – 64 с.

Вторая[1] поэтическая книга Варвары Заборцевой, личности, к своим 26-и годам в столичном и региональном литпространстве уже достаточно известной, вышла по результатам Волошинского конкурса в «Русском Гулливере». Издательстве, дающем путь краевым знаковым авторам с претензией на интеллектуальную нишу. Поэзия Заборцевой (есть же еще и проза!) сложно устроена, но кажется простой и даже «слишком доступной». Её тексты представляются первозданными, хотя настояны на книжности, и все они в сущности прием и опыт, хотя рядятся невинностью и даже детством. Перед нами серьезный и амбициозный мастер, но недоброжелатель сказал бы – имитатор, обладающий талантом и сразу претендующий на место в литературной традиции. А вовсе не некий самородок из глубин, который нуждается в поэтапном открытии. Здесь случай, когда поэт, рассказчик и лирический герой – вся эта взаимосвязанная троица, – существенно далеки от реальной личности, которая как бы стала их источником. Разумеется, я говорю не о театрализации, искусственности всего «проекта», носителем которого стала северная звезда Варвара Заборцева – попробуйте, как говорится, такое кружево сплести, хоть нарочно, хоть случайно, – это сделать почти невозможно. Однако в данном случае мир лиры и мир действительный разнесены по разным берегам в плане и времени, и географии, и более сложных измерений.

Белое поле и черные лошади,

Брошены лошади старым хозяином,

Скоро покроются лошади инеем,

Будет сложнее найти.

Ходят и ходят огромные лошади,

Поле, конечно же, тоже огромное,

Места хватает, а зелени мало им,

Только под снегом искать.

Ищут на поле траву прошлогоднюю,

Снятся мне лошади, белое поле их.

Было не поле то, речка замерзшая,

Снится, как лед понесло,

А лошади больше не снятся.

О чем, если кратко, этот вполне поддающийся пересказу сборник? Есть на Севере Русском край заповедный, цивилизация едва коснулась его. Сохранилась там старина и традиции ее, и живут там люди особенные, последний ковчег и оплот веры, нравственности и обычаев. Обитатели снежного острова – «телесные хранительницы» знания, которое не возьмешь из книг, а только от живой души, и нередко речь о наследовании. Что же это за тайны уходящего народа? Способность видеть красоту в простоте и слышать музыку тишины. Умение любить близкого и ближнего, быть бескорыстным, гостеприимным и целомудренным, и не считать это за подвиг. Как же смогла пережить суровый и жестокий ХХ век община теперь уже преимущественно старичков и сохранить жемчуг своей веры, свет своей любви, способность передать знание о пути сердца? Простого ответа здесь нет. Поскольку прозаическое наследие Заборцевой сюжетно перекликается с поэтическим, можно сказать, что и здесь опора идет на мотив подводного Китежа, небесного Иерусалима, возвращенной Итаки, то есть на архетип райского края.

Я жду тебя, как снегопад накануне Покрова.

Примерное чудо, неточное, но неизбежное.

Наточены ветки берез – ни листочка, ни слова.

Ворона поранилась веткою – видно, нездешняя.

Теряется взгляд. Зацепиться бы – не за что, не за что.

И Бог с ним, со снегом, – тебя проглядеть я боюсь.

Пусть небо рассыпалось. Россыпью – воздух теперешний.

Я помню прабабкин рецепт пирогов наизусть.

Рассыпала горстку муки на столе – белоснежную.

Поднимется тесто – высокий-высокий сугроб.

Примерное чудо, неточное, но неизбежное.

Твой голос: «Гляди, ты мукою запачкала лоб».

«Белым по белому», как кажется, имеет три истока: советская поэзия 60-70-х (позднее почвенничество, особенно Ольга Фокина); мифы и легенды Русского Севера, а также влияние вологодской старины; современные веяния – здесь можно говорить о пересечениях с творчеством Майки Лунёвской, Дарьи Верясовой, Наты Сучковой и Светланы Сырневой.

Автобиография как мифология (даже сакрализация) – такой ведущий метод принято возводить к Анне Ахматовой. Он в наши двадцатые годы столь распространен, что ставит, по иронии, в один ряд авторов, которые никогда бы не оказались в общем пространстве в жизни – например, Александра Дьячкова и Бориса Кутенкова. Этот метод не следует путать с космизмом Анны Мамаенко или хтоническим «даркнетом» Серафимы Ананасовой. У двух последних в центре внимания всё же объект, то есть мир, а не автор или его близкие.

Буколическая идиллия Севера, «книга от книги», рожденная Заборцевой, на самом деле своего рода родословие, чтоб не сказать житие, и оно довольно узкоместное. Прагматик бы сказал, что это попытки сакрализировать собственную родню. Но здравый смысл говорит о более глубоком символизме, об универсализации модели рода в целом. Поэзия Заборцевой освящена ее даром, и потому всегда больше, чем просто «нечто личное». Но и личное там есть. Конечно, концентрация святых на квадратный километр такой высокой быть не может, особенно если все они односельчане. Здесь отзвук некрасовского «мы – богатыри», то есть гиперболической мысли, что в таком народе свят почти каждый. Если у Солженицына продвигается мысль, что не стоит село без праведника, то здесь словно бы обратное: праведников целое село, но почему-то оно не стоит, уходит в прошлое. Есть и другое объяснение – Царство праведности уже наступило в Северном краю, он не совсем земной, а лишь кажется; в действительности же мы уже в землях Града.

Бабушка вечером чистит картошку,

Клеит крахмалом семейный альбом,

Дети и внуки сидят на ладошке,

Будто все вместе – в доме одном.

Жёлтый пейзаж в пожелтевшем окошке,

Жёлтое поле пора бы копать,

Едет подмога – осталось немножко,

Раз – и приехали. Людно опять.

Съехались дети, съехались внуки,

Год не видались. Борька подрос,

Ваня женился, Аня в науке,

Братья да сестры – скромный колхоз.

Только для кого этот дар, парадоксально впитавший и Аркадию Серебряного века, и идиллический «православный социализм»? Есть поэзия условно популярная, массовая, существует и поэзия академическая, «элитарная», «интеллектуальная. А еще выделяют направление, не относимое к этим двум, «срединное», но претендующее на некое мессианство, русскую идею, особый путь (иногда связанный с нравственностью, с миссией православной культуры, но далеко не всегда почвенный) – его когда-то представлял Юрий Кузнецов на позднесоветском пространстве. Конечно, это очень грубое разделение, но Варвара Заборцева – представитель именно этой ветви. Поэтесса однотональна, если можно так сказать, и потому читать ее будет далеко не всякий. Думаю, и противников канонизации такого Русского Севера будет достаточно.

Стихи, открывающие сборник, – «И зимы на Севере белые…» – подобны колыбельной, ритмически передающей качание зыбки, посредством размера и звукописи вызывающие ассоциации с чуть колышущейся речной водой. Народный жанр мог иметь рифму и не иметь ее, здесь же гетероморфный стих, то есть иногда созвучие присутствует, а иногда строка оканчивается «сама по себе». Это создает ощущение импровизированного напевания, естественности, органичности – либо умелой стилизации. Текст становится воротами в мир рассказчика, интонационно настраивая на переход в заповедное: «Побелены печи на праздники. // Побелены избы на свадебки. // Настираны белые скатерти, // Когда подаётся кутья…»

Как мы знаем, цвета на Руси, да и в других культурах, имели символическое значение. Белый – не только чистота, но и уход красок жизни. Сюжет, который в основе произведения Заборцевой, связан со смертью, хотя сразу об этом и не подумаешь. Что такое «жить набело»? Многозначность этого понятия приводит к мысли, что совершенен только тот, кого уже нет. Колыбельная говорит о жизненном цикле – рождение, свадьба, уход, а затем что – «Узором сверкнешь на окне»? Космогония достаточно простая, даже романтическая, и лишь одно здесь смущает. Мир инобытия и жизни грядущей занимает со своими знаками, пограничьями, образами больше пространства, чем хотя бы и отраженные земные реалии. Словно бы главное для героев Заборцевой – подготовка к вечности, а не «сейчас».

Композиционно книга словно поэтапно приближает читателя к некоему селению праведных и проводит по нему. Во втором, символическом тексте в центре образ лодки, на которой условная «дама» (читательница?) из большого мира хочет пересечь реку: «Возьмите, прошу Вас, до храма!», в лодке же «пятеро и пес», в том числе ребенок. Здесь и «Если не будете как дети», и «Три мудреца в одном тазу»: смешное и небесное перекликаются. При кажущейся простоте ситуации, она легко накладывается на европейскую христианскую символику – каждый прочтет то, что уже в нем есть. Но вот мы внутри городища: «Упала на сено. // Снизу наш дом ещё больше. // Тянутся, тянутся — Боже! // Брёвна до неба растут». Волшебство – в детском взгляде, в смене оптики, но и старички тут своего рода «дети», им доступно иное зрение. Очевидно, только те, кто уже оторвался от суеты внешнего или еще не заполнен ею, могут увидеть Град. Гостя встречает, как в старообрядческих преданиях, старожил, представитель другого мира, в данном случае это бабушка лирической героини. Она словно бы поддерживает инициацию, при желании здесь можно найти хлыстовскую символику и мотив домашней церкви. Тут мы входим внутрь дома.

Дверной проём, распахнутые руки.

Стояла бабушка — как будто в белой раме.

Она слегка в муке, а я с дороги.

Голубушка, ну как ты, не замёрзла?

Что видела? Рассказывай скорее.

Да что мы на пороге! Проходи.

Безрифменная, но ритмизованная поэзия сказаний считается более древней, чем рифмованная песенная лирика. Здесь очевидна попытка прикоснуться к долитературной традиции, однако не стилизовать ее, а сделать следующий шаг – продолжить. Сохраняя в современном стихе внутреннюю форму устных основ, Заборцева соединяет доступный нам образ с тканью прошлого. Впрочем, сюжеты ее лишь косвенно близки тематике народного северного жанра, они авторские, и потому следует говорить об инструментарии, средствах выразительности, а не о воспроизведении или продолжении в целом.

Фабула книги (хотя это книга стихов) организована нанизыванием: идя по белому селенью, мы попутно узнаем истории, связанные с жителями, предметами или местами. Сервант в доме с его сокровищами («Семейный сервант») связан с историей распада большой семьи, которую героиня соединяет, прикасаясь к предметам прошлого. Встреченная ягода брусники фольклорно, по принципу параллелизма, напоминает героине о крови – о погибших родственниках и односельчанах, – тоже части сокровенного пространства, которая утрачена навсегда («Брусника на беломошнике»). Увиденные вода, море – становится поводом для объяснения жизненной философии, основ бытия местного человека… И так, продвигаясь по кругу, мы по фрагментам собираем этот космос. Такой авторский прием архаичен, но в то же время этот попытка пробудить архетип в читателе, воздействовать на его первоосновы, что отнюдь не признак «наивной» поэзии.

Те произведения, которые написаны в силлабо-тонической системе, имеют рифму, – составляют меньшинство. Как кажется, выбор формы определен жанром. Например, такие стихи вполне могли бы стать современным романсом: «Заморожена колоколенка…// Тропка хожена, хоть и тоненька. // По колено сугробы вечные, // Монастырь стоит изувеченный. // Небо голое вместо купола — // Может, просто зима напутала? // Вместе с листьями поздней осенью // Сорвала в сердцах и Апостолов». Никакого гетероморфизма, эксперимента с ритмом тут нет – это классическая традиция русской поэзии, даже с усеченной рифмой, характерной более для XIX века.

Особенный интерес составляют вещи, в которых регулярная основа слабо выражена или не выражена, но и фольклорное наследие, стилизация – приглушены. Это можно назвать собственным лирическим изводом, вполне вписывающимся в русло свободной поэтики: «Распахнуты глаза, // Распахнутые строки — // Так жить, мой друг, нельзя, // Но непременно стоит. // Распахивать поля — // Пусть говорит земля, // А мы её слова // Тихонечко запишем».

Надо сказать, что у поэтики Заборцевой есть еще одна особенность – не то чтобы это короткое дыхание, но, даже пользуясь современным нарративным верлибром, она сохраняет емкость традиционного стихотворения. Внутренняя суггестия ее лирики оставляет ощущение погружения в сокровенное. Этот феномен расхождения формы и сути можно отнести к художественным открытиям.

Сохнет укроп на печке,

Запах на всю избу.

Сонный комар лепечет,

Спать, говорит, забудь.

Разгадай, говорит, язык мой.

Разгадай, говорит, почему

Белая ночь темнеет

[1] Всё же вторая, а не первая, как иногда пишут, потому что в 2023 г. по результатам премии «Лицей» была собрана дебютная книга Варвары Заборцевой «Набело хочется жить».