Необходимость следовать и право менять: об отношении поэта к традиции

Prosodia продолжает осмыслять отношения современного поэта и традиции. Напоминаем, что мы разработали специальную анкету  для литераторов на тему «Современный поэт и традиция» — так мы продолжаем разговор о неотрадиционализме в современной поэзии, начатый в 2025 году. Лучшие и наиболее развернутые ответы публикуем. Предыдущие разговоры были с Юрием Кублановским, Анной Гедымин, Иваном  Коноваловым. Теперь – мнение поэта из так называемого «реформенного поколения».

«В нашем восприятии крупнейшие произведения словно написаны поверх тех, что им предшествовали», – говорит в книге «Голоса безмолвия» ее автор, француз Андре Мальро. Человек показательной судьбы, увлекавшийся в молодые годы радикальным писательским авангардом, в зрелости выпустивший ряд романов, а затем бросивший литературу, чтобы стать государственным мужем, Мальро яростно подчеркивал идею традиции и наследования в искусстве, выразительно укрупняя явления, невольно выводя из изобразительной сферы в искусство вообще. Поэтому, собственно, его трактат, касающийся архитектуры, скульптуры и живописи, так задевает: к литературе применимы те же общие принципы. И, вообще-то, они применимы ко всему – и это следует понимать прямо: вообще ко всему. «Огромные коллективные схемы», переходы от одной схемы к другой, представляют систему наследования. «Схема – это нервная система в поисках своей плоти», – пишет Мальро. Люди искусства оживляют эти схемы, наращивая на них плоть культуры.

Философия давно занимается феноменом традиции, научное сообщество даже предпринимает попытки застолбить под нее какую-нибудь «-логию» или же «-ведение». Общество же привержено двум противоположным точкам зрения, которые дают плоды, в том числе, при поверхностной классификации литературы: как остроумно заметил поляк Ежи Шацкий в книге «Утопия и традиция», традиция воспринимается или как «бельмо на глазах человечества», или как сами эти «глаза».

Современная литературная ситуация такова: традиционность – лишь одно и не самое перспективное, направление в искусстве. Это последние идущие, запаздывающий хвост, вязнущий в прошлом, которое замесил бодро прошагавший в своем настоящем отряд творцов. И, естественно, не последние, а устремленный в будущее боевой авангард скинет кого надо с корабля современности, чтобы выдвинуть новых пророков... Как будто бы верно, но в этом противопоставлении, в этом делении на части неделимого, мы лишаемся понимания самой сути искусства – оно, одновременно, и преемственность, и напряженная борьба с предшественниками, устои – и их нарушение. Это динамика бессмертия, если хотите. Американский социолог Эдвард Шилз, много занимавшийся, в том числе, ролью интеллектуальной элиты в сохранении традиций, считал, что следовать традиции означает создавать непрерывную цепь вариаций на заданное теми, кто был перед нами – формировать при этом нечто новое, предлагая вариации улучшенные.

Наращивание плоти в процессе изменения «огромных коллективных схем» – эго прямая функция и даже обязанность искусства. Иногда требуется апгрейд детали, нужны новые материалы для пропускных систем, более прочный материал для скелета – приходит на помощь изобретательный авангард. И появляется он благодаря традиции и ради нее, по ее запросу к обновлению. Все революционное невероятно традиционно – и по функции, и по материалу, и, в конечном итоге, по формам (даже если те первоначально кажутся незнакомыми – не будем забывать, что искусство это еще и высокая игра памяти, головоломка, уравнение с неизвестными, ect).

Я думаю, что поэтам трудно, особенно поначалу, принять мысль о том, что они, отчасти, и продолжатели. Наследственность и изменчивость – инструменты любой эволюции. Но кто из современных поэтов захочет согласиться, что достижения духа аналогичны удачной мутации? Как будто, если мы принимаем традицию как практическую парадигму, это автоматически лишает нас чуда – возможного чуда сотворения. К тому же вмешивается эго, удерживающего поэта в узких рамках личного достигаторства, не позволяя осмыслить поэтическую работу как некое продолжение – и служение, которое, кстати, единственное и рождает крупных творцов. В общем, проблема традиции в поэзии (и может быть – особенно в поэзии, которая всегда оставалась родом, апеллирующим к божественному, читай – изначальному) поэтому одна из самых занимательных, имея ввиду этот изумительный в своей нелепости контекст… Так что удобно, не углубляясь в рассуждения, отдать традицию на откуп литературоведам, которые поставят ее крайней справа…

Так для широкого читательского круга у нас без особых хлопот появляются поэты устоев и ритуала, ловко управляющиеся с березками, и загадочные малопонятные другие. Не так давно мне довелось принимать участие в семинаре поэзии. Желающих формально разделили на две группы: традиционная/нетрадиционная поэзия, вторые занимались верлибром. Конечно, формулировка была скорее шуточной, это все понимали. Но любопытно, что и мастера, и семинаристы испытывали в этот момент как будто и небольшую неловкость, разряжая ситуацию иронией – в глубине каждый отдает себе отчет в том, что такое разделение противоречит самой природе поэзии. В своем творчестве поэты остаются исследователями традиции и, одновременно, силой, имеющей право ее менять.

Невозможно быть поэтом и не быть в традиции уже хотя бы потому, что сам язык – это, если можно так сказать, традиция осмысления. В статье «Герменевтика» Владимир Бибихин высказывается: «Только кажется, что имена считываются с вещей. На деле бытие выверяют словом, как современная физика устанавливает природу математической моделью». «Язык – это вычислительная система, порождающая бесконечное множество выражений….», – так базовое свойство языка формулирует американский лингвист Ноам Хомский. Поэт сам – тысяча разных вещей, постоянно вглядывающихся друг в друга. «Выверение бытия» на контактных границах (в том смысле в каком использует понятие границ гештальт-терапия) и под защитой этих границ обновляет модели взаимодействия между поэтом, действующим сейчас – и уже состоявшимся искусством как выразителем своего времени и среды. Старое осмысливается и описывается как новое – и становится новым. Насколько это ценно? Вопрос не праздный, острый: все уже написано, зачем мы повторяемся – в отчаянии спрашивают себя поэты, разочаровавшись. Отсюда и ожидание сообществом поэта-гения, отсюда и недоверие требовательных поэтов к своей очень уж, кажется, небольшой, частной миссии и невзрачной судьбе – и трагическое замолкание, порой окончательное. Неоправданные надежды зиждутся, вероятно, на непонимании того, что искусство есть повторение, формы которого могут приобретать причудливый характер и внезапно возвращать нас на тысячи лет назад с тем, чтобы показать будущее.

«Самый простодушный скульптор Раннего Средневековья и увлеченный историей современный художник, изобретая новую систему форм, извлекают ее не из подчинения природе или собственному чувству, а из конфликта с другой формой искусства… Искусство рождается не из жизни, но только проходя через предшествующее искусство», – сообщает своему читателю Мальро. Это верно и для поэзии. Взаимодействие при этом – не подражание, а интерпретация, и даже яростный спор и конфликт. Тревожное объяснение с предшественниками. А вот подражание (как неосмысленное копирование) как раз к традиции отношения не имеет, оно производит фактуру, не приращивая смысла. Оно, выдаваемое за поэзию, вредно как мертвая ткань для живой.

Так что традиционно, в первую очередь, отношение поэта к поэзии, к предшественникам как к камертонам для сверки голоса, или к такой необъяснимой очевидности как вдохновение, возникающее на волне отклика на что-либо. Тяготение к традиции и отрицание традиции имеют тот же естественный порыв, что и отношение человека к жизни и смерти как к конфликтному единству. Любая культурная последовательность – это диалог, развернутый в тысячелетиях разговор. Диалог естествен (и в основе монолога лежит внутренний диалог), он, собственно, и есть прохождение «через предшествующее искусство». Замечательный литературовед, семиотик и культуролог Юрий Лотман в «Непредсказуемых механизмах культуры» говорит о сущности художественного познания – о смысловом взрыве, который возникает от сопряжения и сталкивания разных художественных языков: «разные искусства создают взаимонепереводимые образы действительности» – поскольку мы не располагаем средством для основы универсальной модели действительности в полном ее объеме. Логично предположить, что этот подход справедлив и при взаимодействии традиций в единстве некой Традиции, которая маячит перед нами обещанием неизвестной влекущей целостности. Поэты, по большому счету, складывают пазл человечества, в тайной надежде узнать нечто невероятное.

И это, в общем-то, вполне канонический взгляд на священную жертву, к которой требует поэта Аполлон, на само существо поэзии, которое чаще всего неочевидно потребителю культуры и значительно превышает читательский запрос. Искусственный интеллект, вслед за живыми создателями его алгоритмов, равнодушно выдаст вам определение: «Назначение поэзии заключается в том, чтобы вызывать эмоции, передать мысли и идеи, вдохновить читателей на размышления и саморазвитие». Подобные сорные определения извращают базу, приводя при неудачном стечении обстоятельств и самих поэтов в состояние профнепригодности.

Понятие «неотрадиционализм», представляемое как «тип художественного сознания», кажется, отчасти стало реакцией как раз на это опрощение, на стирание самой традиции восприятия поэзии как особенного, сакрального явления. Профанический подход, отрезающий пусть к достижениям не столько словесности, сколько духа, снизил ценность произведения как такового, сковал поэтические возможности регламентацией, таким образом, что в поэзии появилась усредняющая норма, в конечном итоге убивающая искусство как опыт познания. Норма приводит к созданию бесконечного количества подобий. Ее при этом легко выдавать за традицию. «Фактограф похож на человека, вяжущего бесконечный чулок», – так о среднем, нормальном уровне молодых поэтов, технично, но без глубины описывающих предметы и события в начале семидесятых емко выразился советский поэт Евгений Винокуров.

Бессмыслица производства бесконечного чулка очевидна. Но это «вязание» еще и опасно. В количестве подобий тонет мимолетный, почти неуловимый момент настоящего, с которым работает поэзия (как, вероятно, и любое другое искусство). Мы теряем свое настоящее как динамику между прошлым и будущим (цитируя Лотмана: «Мир человечества – движение из исчезнувшего прошлого в ненаступившее будущее»). Получается, мы теряем себя. Так что сегодняшний настойчивый разговор о неотрадиционализме как о явлении, и список из 18 тезисов об идеях и признаках поэта-неотрадиционалиста, предлагаемый журналом «Prosodia», выглядят, в какой-то мере еще и спасительной инструкцией, которая пригодится и тем, что считает традицию «бельмом» и тем, кто считает ее «глазами». Этот список тезисов, к моему личному удовлетворению, приветствует сложную поэзию, знающего поэта и продвинутого читателя, призывает к диалогу со временем, и, наконец, фиксирует предел самовыражения, дозволенного поэту его предназначением. Документ этот очень похож на манифест и в этом его убедительная сила.