Неотрадиционализм как миропонимание: об одной художественной парадигме в поэзии первой четверти XXI века

Эта статья открывает антологию «Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов», выпущенную журналом Prosodia. Антологию и другие издания журнала можно заказать на специальной странице.

Дело в том, что в последние годы критики и литературоведы не могут определиться с тем, как воспринимать поэзию, связь которой с традицией очевидна. При этом подход к литературе сильно эволюционировал: на смену типам художественного сознания, направлениям, стилям и жанрам пришли сообщества, концепции, политические ориентации, практики. Когда весь этот инструментарий применяется к материалу традиции, традиция перерождается в то, чем она не является, а представители «высокого ремесла» внезапно обнаруживают себя в рядах авангардистов и политических борцов. Таковы методы литературной борьбы, образцов демонстрации которой уже очень много. И тем не менее из поколения в поколение множество русских поэтов почему-то вступают в осознанные отношения с традицией, используют наработанные традицией поэтические формы, делая это неслучайно, поскольку возможность говорить не только от своего имени, но и от имени поэзии в целом кажется им значительной ценностью. Они не составляют партий и сообществ, они не устраивают манифестаций и часто ведут образ жизни одиночек. Они — незаметные представители парадигмы художественного мышления, которой уже более века. Их роль в современном литературном процессе чрезвычайно важна — возможно, это главная мысль не только данной вступительной заметки, но и предлагаемой читателю антологии в целом. Чтобы главное послание этих людей считывалось, не терялось в современном литературном процессе, чтобы поддержать этих людей и их дело, мы затеяли проект, привлекающий внимание к определённому типу художественного сознания XX века, который уже вполне исследован, но ещё не стал общепринятым. Он уже более двух десятилетий назад получил название неотрадиционализма.

Нечто большее, чем литературное течение

После нескольких высказываний журнала Prosodia о неотрадиционализме [1] в современной поэзии некоторые критики усмотрели в этом явлении признаки нового литературного направления, которое пытается о себе заявить. Это не совсем так.

Есть довольно известная статья Андрея Белого начала XX века — «Символизм как миропонимание», она дала название и довольно популярному изданию его статей и эссе уже в 1990-е годы. Так вот, стоило бы различать литературные явления, за которыми стоит миропонимание, и явления, обусловленные логикой литературной борьбы. Первые живут долго, они навсегда пополняют копилку эстетической мысли. Вторые ярко вспыхивают как нечто актуальное, а затем их сносит течение литературного процесса — потому их и называют течениями. За течениями далеко не всегда просматривается миропонимание — и наоборот: когда миропонимание действительно складывается, перед нами оказывается нечто большее, чем течение. Бывает даже так, что одно миропонимание выражают разные течения, разделённые временем и пространством.

В этом смысле неотрадиционализм нельзя назвать течением, и уж тем более течением новым, — это определённая парадигма художественного сознания, характерная для русского XX века. Однако для того чтобы обратить на неё внимание, сегодня хороший момент. В этом смысле наше высказывание о неотрадиционализме, само желание привлечь внимание к явлению вполне претендуют на актуальность.

Миропонимание, характерное для неотрадиционализма, оформляется в момент распада символизма, охватывавшего всё литературное поле и претендовавшего, по большому счёту, изменить мир таким образом, чтобы искусство более не было нужно. Существует довольно точная датировка периода, когда кризис этого миропонимания и распад движения символизма стал очевидным для всех участников литературного процесса, — 1910 год. Далее происходит формирование сил, борьба которых предопределит весь ХХ век. Оформляются три парадигмы художественного мышления, характерного для новой эпохи: авангард, неотрадиционализм, ангажированное искусство. Несмотря на то что это разделение было тут же зафиксировано русскими формалистами, неотрадиционализму и его эволюции досталось меньше всего внимания. Отчасти это объяснялось тем, что эпоху авангарда сменила эпоха соцреализма — то есть искусства ангажированного.

Сама эта система координат задана уже довольно давно: в 1996 году появилась монография В. И. Тюпы «Постсимволизм: теоретические очерки русской поэзии ХХ века»[2], ключевой очерк из которой мы публикуем в приложении к антологии, чтобы ввести его в критический оборот. Впрочем, тезисы этой монографии были восприняты и без того — в частности, на материале русской литературы ХХ века картину неотрадиционализма развернул О. Н. Скляров[3]. Но то, что увидели филологи в первые же постсоветские годы, когда освобождённая филологическая мысль получила возможность называть вещи своими именами, не стало достоянием критики. Современная критическая мысль представлением о неотрадиционализме не оперирует, что само по себе искажает представление о текущем литературном процессе. Хотя уже тогда, в середине 90-х, был актуален вопрос о том, чтобы после возвращения к естественному течению литературного процесса не потерять наш отечественный неотрадиционализм на фоне хлынувших в Россию работ о победе исторического авангарда. Нельзя сказать, что эта угроза была устранена.

И тем не менее кажется, что ещё двадцать лет назад для антологии поэзии неотрадиционализма не было достаточной почвы. Видимо, явление ошибочно казалось чем-то само собой разумеющимся. Не было поводов сомневаться в его существовании и процветании, а тем более беспокоиться о его судьбе. Когда нет ощущения проблемы, неоткуда взяться и ответу на неё. А ответ помогает чётче очертить границы явления.

За прошедшие двадцать лет проблема отсутствия неотрадиционализма как одной из опорных координат русской поэзии проступила в полной мере. Прогрессивный, выращенный на работах по авангарду, взгляд на русскую поэзию доказал, что способен даже крупное явление свести к статусу рудимента в современном литературном процессе. Оказалось, что можно даже историю русской поэзии написать, но не увидеть в ней того, что составляло специфику российского ХХ века в поэзии[4]. Наверное, можно было надеяться на то, что результат «свободного интеллектуального осмысления русской поэзии в постсоветский период» окажется несколько иным, но он оказался таким.

Представление о том, что русская поэзия в XX веке структурирована тремя крупными парадигмами художественного сознания, противостоит другому, весьма популярному способу членить литературное наследие прошедшего столетия. Согласно этому способу, литературная реальность после 1917 года делится на «три достаточно независимых поля: легальную литературу советской метрополии, литературу русского зарубежья и неофициальную, или неподцензурную, литературу», причём последняя понимается как вполне «целостное явление»[5]. Найти в этой картине мира что-то похожее на неотрадиционализм будет сложно. Сама эта методология предопределяет картину, которую мы получим на выходе. Совершенно ясно, что мы запишем в авангард всю неподцензурную поэзию, в традиционализм — всю легальную, а зарубежную будем рассматривать через призму различных соотношений первых двух. Пользуясь пошедшей в народ терминологией Владимира Паперного, есть только авангардная «культура 1» и сталинская монументальная «культура 2» — третьего не дано. Соответственно, и современная русская поэзия в этой картине литературного процесса может быть наследницей исключительно авангардно-неподцензурной традиции, а кто думает иначе, будет записан в наследники советской официальной литературы. Как видим, картина получается вполне удобной для манипуляций, для дискредитации всего, что недостаточно авангардно.

Появление системы координат, делящей литературное поле на авангард, неотрадиционализм и ангажированное искусство, камня века на камне не оставляет от описанной выше картины русской поэзии XX века — потому сопротивление этой системе довольно велико. Так, первое, что выясняется, — ни неподцензурная, ни легальная, ни зарубежная литература «целостными явлениями» не являются хотя бы в силу того, что в каждой из литератур есть очевидные следы всех трёх парадигм. Ненавидящий авангард неподцензурный Бродский, официальный авангардист Вознесенский, печатающийся в советское время неотрадиционалист Кушнер, поэты, которые начинали в одной парадигме, а заканчивали в другой, — реальный литературный процесс определяется не географией и не каналами распространения, а индивидуальными изводами миропонимания, как правило тяготеющего к одной из трёх парадигм художественного мышления, характерных для прошлого столетия. Соответственно, такая картина русской литературы значительно усложняет вопрос о том, кто и чей наследник в постсоветский период. Такой взгляд нов уже тем, что он позволяет увидеть очевидное: помимо авангардных творческих стратегий, в современной русской поэзии есть нечто совершенно иное, что невозможно свести к статусу рудиментов советской эпохи.

Специфика авангарда как парадигмы художественного сознания хорошо описана, литература по этому предмету огромна и быстро растёт. Несмотря на то что сам авангард стал классикой, несколько раз переродился, его основанием остаётся разрыв с традицией, носителем которой является некий «обыватель» — он и становится объектом более или менее агрессивного воздействия со стороны художника-авангардиста. Это мировидение является в существенной степени реализацией на практике романтической картины мира с её противостоянием гения, воплощающего индивидуальные ценности, и толпы, которая этих ценностей не понимает или не принимает. Итальянский исследователь поэзии Гвидо Маццони показывает, что эта парадигма стала причиной современного кризиса в развитии поэзии: «…Чем больше теоретически за всяким индивидуумом признаётся право оставить след собственного субъективного отличия от других, тем в большей степени это отличие оказывается серийным и предсказуемым; за завоеванием новой автономии следует не анархический взрыв индивидуального таланта, а рождение нового группового конформизма»; причём происходит это в ситуации, когда нам уже «трудно поверить в существование некой истины, которая находится выше нашей истины, нашего видения, нашей персональной... судьбы, чего не происходит в обществах, сохраняющих крепкие коллективные ценности»[6]. Но несмотря на порой жёсткие суждения об авангардном искусстве, вряд ли сегодня кто-то станет оспаривать само существование этой парадигмы. А вот за отстаивание права на существование парадигмы неотрадиционализма ещё надо бороться.

Если попытаться описать миропонимание неотрадиционализма одной формулой, то можно было бы предложить такую: открытое другому сознание в диалоге с живой традицией. Открытость означает готовность и способность слышать другого, который всегда так или иначе представительствует за мир в целом. Живая традиция — это традиция, к которой не только не запрещено прикасаться, с ней можно работать, она дана художнику в незастывшем, расплавленном состоянии. Ведь авангард, ангажированное искусство и неотрадиционализм совершенно по-разному решают проблему отношений с традицией: авангард её отрицает, соцреализм переписывает под идеологические запросы дня, неотрадиционализм — изучает и скрещивает в ней то, что ранее могло не пересекаться. Главное, чем ценен неотрадиционализм, — он слушает и ценит органику самого творческого процесса, у которого собственная нелинейная логика. Поэт-неотрадиционалист не подавляет мира своей активностью, своим желанием сказать — он прежде всего слышит мир — и пытается понять то, что он слышит. Таковы ценностные основы «культуры 3», которая всё-таки существует.

«Коллективные ценности» появляются в индивидуальном сознании художника, мыслящего себя в парадигме неотрадиционализма, через художественные формы, за которыми стоят другие — люди и эпохи. Коллективные ценности вообще проистекают из интереса к другому, из признания его ценностью, из признания своей ответственности перед другим. Открытие М. М. Бахтиным диалогичности слова, интереса к другому положило предел самой идее эволюции поэзии как художественной реализации романтического индивидуализма — это был путь, альтернативный авангарду. А разработка исторической поэтики стала прорывом для понимания эволюции художественных форм и их места в индивидуальном творчестве.

Как показывает наше интересное время, ни авангард, ни традиционализм независимой территории искусства сохранить не в состоянии. Эта территория в периоды исторических свершений мгновенно занимается идеологией, потому что авангард изначально бунтовал против идеи искусства, а традиционализм использовал авторитет готовых форм, чтобы вкладывать в них правильное идеологическое содержание.

После постсоветского периода увлечения авангардом, который, впрочем, не закончился, маятник качнулся в другую сторону. На литературный процесс начала влиять и другая крайность, вызванная наступлением новой исторической реальности. Некоторый реванш традиционализма сейчас ощущается многими. По своей природе традиционализм — одна из форм ангажированного искусства, которое действует всегда по известному сценарию: оно берёт готовое прошлое — советское, модернистское, классическое, древнерусское — и использует освящённые временем формы для решения собственных задач. Оно действует именем священной, неприкосновенной традиции, которую само же и переписало. Какую именно альтернативу традиционализм мог бы предложить авангардному восприятию литературного процесса, вообразить несложно: одна плоская картина меняется на совершенно другую, но тоже плоскую. Можно быть уверенными, что неотрадиционализм как явление будет в этой картине частично перекрашен в явление иного рода, а частично удалён из неё за ненадобностью.

Описанная ситуация отвечает на вопрос о том, зачем понадобилась антология современной поэзии неотрадиционализма сегодня. Эта антология необходима затем, чтобы показать: неотрадиционализм не просто присутствует в русской поэзии последних ста лет — это живое значимое явление современной поэзии, от которого нельзя просто так отвернуться, подвергнув его умолчанию. Неотрадиционализм не борется за то, чтобы других не было, он борется за собственное право на существование. Умение распознавать неотрадиционализм позволит увидеть реальное разнообразие в картине современной поэзии.

На каких принципах построена антология поэзии неотрадиционализма

Понятие неотрадиционализма в современный критический оборот мы вводили на страницах журнала Prosodia последние несколько лет, эта работа — новая веха в обозначении явления.

Для участия в антологии были приглашены по двадцать поэтов от трёх действующих в современной поэзии поколений: поколения застоя (1947–1967 годы рождения), реформенного поколения (1968–1981 годы рождения) и миллениалов (1982–2000 годы рождения). В основу деления на поколения положена классификация, разработанная современными социологами (например, В. В. Радаевым). Думается, что сама эта классификация несовершенна и позволяет ставить вопрос о несовпадении границ поколений в их социологическом и литературном пониманиях, однако изобретать свою теорию литературных поколений мы не решились. Важно обратить внимание и на то, что взятые рамки оставляют в стороне старшее поколение современной поэзии. Как правило, это уже поэты признанные, несомненные, занявшие своё место в истории русской поэзии: Александр Кушнер, Вячеслав Куприянов, Евгений Рейн, Геннадий Русаков, Юрий Ряшенцев, Олег Чухонцев… Мы отдаём этому поколению должное и признаём, что показать его в этой антологии в полной мере не можем — хотя бы потому, что многих представителей этого поколения с нами уже нет.  

Однако и в поколениях, взятых нами, достаточно фигур ушедших от нас поэтов, некоторые из них уже воспринимаются как классики — мы не пытались включать их в антологию. И потому, чтобы не создавать двусмысленной конкуренции между здравствующими и почившими, и затем, чтобы подчеркнуть фокус на текущем литературном процессе, и затем, чтобы не осложнять работу при составлении антологии всегда непростыми отношениями с наследниками.

Почему по двадцать имён? Нужно сказать, что 60 авторов — условная цифра. Есть антологии с сотней имён, в «Строфах века» их более 800. Но, согласно изначальному замыслу, подборки поэтов в антологии должны были быть достаточно представительными — до 10 страниц. То есть проектировался том объёмом около 600 страниц — больше делать не представлялось возможным. Антология, таким образом, изначально не претендует на то, чтобы показать какое-либо из поколений исчерпывающе полно. В её основу положен принцип достаточности — достаточное количество достаточно значимых поэтов для демонстрации, что неотрадиционализм в современном поэтическом искусстве представлен сильными фигурами в каждом из трёх ключевых поколений, а значит, и о явлении можно говорить как о чём-то существующем не только в филологических трудах.

На практике был составлен список потенциальных претендентов на включение в двадцатку от каждого поколения, по каждому поколению он содержал 40–50 имён — этот список показал фронт работы. Его показали членам редакционного совета антологии с просьбой добавить имена, которые могли бы войти в двадцатку, и пометить имена, которые не должны на такое включение претендовать. Главная функция редсовета – ограничить возможный произвол составителя и удостоверить неслучайность выбранных имен. На деле вопрос о том, действительно ли автор претендует на то, чтобы войти в число двадцати главных поэтов своего поколения, стал важнейшим фильтром для отбора имён. Был и дополнительный критерий: хотелось, чтобы в антологию вошли поэты, которые пишут и публикуются прямо сейчас. Даже признанным авторам, которые не выпускали поэтических книг последние десять лет, мы участия не предлагали.

Безусловно, нынешняя поляризация литературного процесса на список имён повлияла. С самого начала было решено, что проект ни в коем случае не может являться площадкой для политических высказываний, учитывая, что довольно большое количество поэтов в России и за её пределами в последние годы приняли активное участие в идеологической борьбе. Нам хотелось, чтобы сиюминутная — хочется думать — идеологическая повестка не заслоняла разговор на тему, для русской поэзии гораздо более масштабную. Наверное, не стоит и говорить о том, что ряду коллег такая установка показалась вполне утопической.

Дальше начался процесс переписки и составления подборок. Каждому автору было предложено ознакомиться с довольно развернутой концепцией антологии — и решение об участии принималось по итогам такого знакомства. Это означает, что наше понимание неотрадиционализма, предложенное в концепции, авторами, ставшими частью проекта, в целом принималось. Многие из них высказались по теме подробнее в рамках анкетирования по теме «Современный поэт и традиция» — результаты этого опроса приведены в приложении к антологии.

Составление подборок шло с апреля 2025-го по февраль 2026 года. Процесс был небыстрым, поскольку все подборки составлялись мною лично как руководителем проекта, а это требовало проработки опубликованных поэтами книг и согласований с авторами. В моём понимании я просто выбирал лучшее, но ясно, что моё понимание вооружено теми самыми представлениями о прекрасном в искусстве поэзии, на основе которых возник журнал Prosodia и которые я считаю неотрадиционалистскими по природе. Впрочем, природа не всегда открывается разуму — в отборе текстов было много интуитивного.

Учитывая большой объём исходного материала (несколько сотен книг), я отбирал для антологии тексты, созданные за последние двадцать пять лет. По этой причине можно сказать, что это антология русской поэзии неотрадиционализма первой четверти XXI века.

Предварительная основательная проработка концепции была необходима для того, чтобы согласие на участие в концептуальном проекте стало, что называется, осознанным. Тех, кого ни концепция, ни люди, стоящие за проектом, ни бренд Prosodia не убеждали, если они намекали на то, что с ними надо согласовать список участников, — этих людей я не старался убедить участвовать, понимая, что, если главные аргументы не сработали, не сработают и второстепенные. Отдельно подчеркну: ни один из участников антологии, кроме команды проекта, не знал даже примерного списка её участников — и это в наше тревожное время! Пользуясь случаем, я хотел бы поблагодарить авторов за доверие.

Безусловно, за пределами антологии осталось немало авторов, чьё творчество, по нашему мнению, не просто проникнуто ценностями неотрадиционализма — оно само раскрывается в полной мере именно в этом контексте. Совершенно очевидно, что описываемый нами феномен гораздо шире, чем можно показать даже в достаточно крупной антологии. Очевидно и то, что понимание общих черт стоило бы уравновесить и пониманием черт индивидуальных. В этом смысле введение неотрадиционализма в широкий критический и литературоведческий оборот имело бы своим следствием реализацию широкой исследовательской программы. И наша задача на этом этапе — помочь тем, кто пойдёт дальше.

Тем более что любая парадигма художественного мышления даёт свой способ прочтения. Неотрадиционализм дает определенный ракурс восприятия искусством поэзии своего места в мире. «Ключи» этого ракурса дают возможность читать и понимать любое состоявшееся произведение как поэта прошлого, так и поэта настоящего. Прочтения — самый убедительный способ расширять и углублять пространство неотрадиционализма. Находить убедительные свидетельства присутствия этого миропонимания можно даже в далёком, казалось бы, материале.

Неотрадиционализм по своей природе избегает групповщины — в основе этого миропонимания индивидуальный путь поиска в пространстве традиции. В самом этом пути заложен парадокс: целью индивидуального поиска является обретение с помощью традиции «лица необщего выраженья». Это значит и то, что индивидуальность поэта, становящегося на этот путь, на самом деле ещё не признаётся таковой. В рамках представления неотрадиционализма о состоятельности художника человек, который не проделал определённого пути внутри традиции, не может быть состоятелен — он будет заведомо вторичен. Эти тезисы в разных вариантах звучат в итогах опроса «Современный поэт и традиция». Вход в пространство традиции осуществляется через стиховые формы, мотивы, сюжеты, образы, мифы — по их присутствию в художественном тексте мы и опознаём, как правило, неотрадиционалиста.

Между тем само пространство традиции превращается в ключевой образ картины мира — это высшая реальность, большое время, в котором голоса, когда-либо звучавшие, не умирают, вариации этого образа многочисленны. Сюжет о попадании в это пространство, об обретении в нём своего места — это во многом сюжет об обретении бессмертия — не только поэтом, но и человеком. Но это бессмертие должно быть удостоверено Другим, в разных его воплощениях…

Люди, требующие от поэзии современности и актуальности, обычно обвиняют неотрадиционализм в несовременности и нежелании заниматься проблемами текущего дня. Конечно, это не так. Учитывая, что антологию составили стихи, написанные уже в XXI веке, переживаний текущего исторического момента, попыток схватить дух времени мы найдём здесь очень много. Но современность — не единственный и часто не главный элемент этой поэзии. Неотрадиционализм нацелен на поиск того, что претендует занять место в библиотеке большого времени, то есть стать классикой. Потому иногда он именуется неоклассицизмом, вызывая, впрочем, совершенно ненужные ассоциации с классицизмом.

Когда идея искусства начинает подвергаться сомнению, поэт-неотрадиционалист выступает в роли хранителя высокого ремесла. Предметом охранения является сама идея работы художника в пространстве традиции, что предполагает обязанность это пространство знать и ответственность его представлять. Это пространство и есть территория искусства. Само наличие этой территории, её особая независимость по отношению к идеологиям, наполняющим современность, для неотрадиционалиста неоспоримы. На том, как говорится, стояла и стоять будет его тайная свобода творчества.

Значение разговора о неотрадиционализме выходит за пределы литературной борьбы. В конце концов он представляет собой попытку отдать себе отчёт в том, что именно мы любим в поэзии, когда любим её. Это размышления о «радости узнаванья» (Мандельштам) в этой любви. Если человек, любящий стихи и думающий о них, после знакомства с антологией и идеями вокруг неё почувствует, что мы попали во что-то, что является очень ценным для него, —- этого будет достаточно, чтобы мы посчитали свой труд ненапрасным.

В итогах опроса «Современный поэт и традиция» лейтмотивом звучит мысль о том, что лучшая форма пропаганды чего бы то ни было в искусстве — его прекрасные произведения, получающиеся в результате. Надеюсь, что в этой антологии читатель найдёт для себя достаточное количество произведений, достойных такой оценки.

[1] Например: Козлов В.И. 18 тезисов о неотрадиционализме в русской поэзии // Журнал о поэзии Prosodia. Весна–лето 2025. №23. С. 3–6.

[2] Тюпа В.И. Постсимволизм: теоретические очерки русской поэзии ХХ века // Тюпа В. И. Литература и ментальность. М.: Издательство Юрайт, 2018. С. 45–182.

[3] Скляров О.Н. Неотрадиционализм в русской литературе XX века: философско-эстетические интенции и художественные стратегии. Дисс. …докт. филол. наук. М., 2014. – 503 с.

[4] О том, как это сделано в истории русской поэзии от проекта «Полка», приходилось писать отдельно: Козлов В.И. Новая история русской поэзии и кризис понимания традиции // Журнал о поэзии Prosodia. Зима–весна, 2026. №24. С. 3–7.

[5] Павловец М.Г. Неоавангард в русскоязычной поэзии: вторая половина XX — начало XXI века. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2025. С. 23.

[6] Маццони Г. О современной поэзии. М.: Новое литературное обозрение, 2024. С. 255–257.