Цитата на случай: "Море синеет вдали, как огромный сапфир, / Детские крики доносятся с дальней лужайки, / В воздухе - чайки..." М.И. Цветаева

Поэт и космонавт

Антон Брагин прочитал новую поэтическую книгу Александра Белякова, она показалась ему похожей на дневник бортового журнала космическо-поэтического путешествия

Брагин Антон

Поэт и космонавт

Стихотворения в «Программных радиограммах» Александра Белякова (Беляков Александр. Программные радиограммы: Стихи.— Ozolnieki : Literature Without Borders, 2020. —120 с.) идут в порядке написания, что, казалось бы, снимает вопрос о композиции книги. Такой формат близок дневнику: расположенные в хронологической последовательности тексты терпеливо излагают зафиксированную пристальным авторским взглядом историю времени и человека в нём. Дневниковый характер проявляется и во внешних характеристиках: у всех без исключения стихотворений отсутствуют названия, знаки препинания ограничены двоеточием, тире, вопросительным, восклицательным знаками и многоточием, решающими скорее интонационные, чем формально-грамматические задачи, заглавные буквы в началах строк не используются. Небольшие — восемь-двенадцать строк — стихотворения кажутся написанными в один присест, как реакция на какое-то впечатление, и в этом смысле выглядят естественно, подобно этюду с натуры.
Линейность расположения текстов не означает их равнозначности, и как биографу редко удаётся избежать соблазна выразить всю жизнь человека через какой-то ключевой эпизод, так и при прочтении книги хочется выделить центральное стихотворение, которое если не вместит в себя её в концентрированном виде, то, по крайней мере, задаст основную тональность. На особом положении всегда находится текст, цитата из которого вынесена в заголовок книги. В данном случае это одинадцатистишие «Программные радиограммы», приведём его здесь целиком:

программные радиограммы
кастрированных астронавтов
помехами начинены
в них чудится сгущенье драмы
кристаллизация вины

«полёт проходит...»
«все системы...»
и скрежет в продолженье темы
лебёдка неподъёмных вежд

о небеса! останьтесь немы
не оскверняйте нам надежд! (с.9).

Одиннадцатистишие, будучи само по себе достаточно редкой формой, выделяется на фоне остальных стихотворений книги сложной схемой рифмовки и строфического деления. С одной стороны, необычность текста указывает на его значимость, с другой — нерегулярность создаёт впечатление противоречия, конфликта. Конфликт выражается двойственностью образа небес — это и место пребывания астронавтов и, одновременно, топос божественного: небеса, выражая сферу возвышенного, усиленную лексически, оказываются осквернены не только радиограммами и сопутствующими им помехами и скрежетом, но и самими астронавтами, снабженными пренебрежительно-уничижительным эпитетом, на котором хочется остановиться отдельно. «Кастрированные астронавты» – аллитерация, которая в книге повсеместна, подчёркивает бесплодность нахождения людей в космосе, ведущего только к «осквернению небес». И если в тексте авторство радиограмм принадлежит астронавтам, то в гипертексте — в масштабе книги — самому автору. Особое звучание слова «астронавт» по сравнению, например, с «космонавтом» (вспомним per aspera ad astra и важность образа звезды в поэзии) также роднит астронавтов с поэтами, а само стихотворение, кажется, выражает сожаление о том, что попытки освоения небес независимо от того, используются для этого звездолёты или поэтический язык, обречены на бесплодность: получаются только «обрывки тривиальных фраз» и попытки искусственного нагнетания страстей («сгущенье драмы», «кристаллизация вины»), оставляющие после себя вполне гоголевское ощущение ирреальной невыносимости происходящего — неподъёмные виевские веки/вежды, как призыв не видеть и не слышать («останьтесь немы!»).
Сходный образный ряд поэта-космонавта в чужих для него небесах встречается у Юрия Шевчука («Поэт-2», альбом «Единочество»): сказанное о поэте: «Он глупее поднявшейся в космос собаки» очень близко мироощущению книги. Антиномическим обыгрыванием темы немоты может объясняться и строфическая форма стихотворения, схожая с «Я расскажу тебе — про великий обман» Марины Цветаевой (одиннадцать строк, разделенные на строфы по шесть, четыре и две строки), но противостоящая ему по содержанию («я расскажу тебе2 против «останьтесь немы!2).
Что же означает «программность» радиограмм в контексте поэта/астронавта? С одной стороны, регулярность, предсказуемость, естественные для переговоров в космосе (программа есть и у космической миссии), с другой, программными называют произведения, которые являются квинтэссенцией творчества конкретного автора или художественного течения. Не означает ли это, что творческий путь предопределён, задан набором внешних впечатлений, отражения которых и формируют программу?
Другие стихотворения книги, кажется, подтверждают это предположение, так как, несмотря на уже упомянутый хронологический порядок, обнаруживают сгруппированность по темам. Так, в стихотворениях «традиции румяной от пощёчин / исход просрочен» (с. 11), «не оставляющий следов / к исчезновению готов» (с. 12), «пейзажи старятся / портреты молодеют» (с. 13) раскрывается тема времени; в «у страха глаза опустели / открылись прорехи в вещах» (с. 18), «погибшего просят пройти в отделение / сменить показания» (с. 19), «в цеху дневных недомоганий / казённый воздух всё поганей» (с. 20) — тема закона и власти; «заснули снящиеся мне / их сонным грёзам я неведом» (с. 33), «спи спелёнутый дорогой / у потёмок под рукой» (с. 35) — тема сна, небытия. Переход мотива из одного стихотворения в другое создаёт ощущение навязчивой мысли, которая, возвращаясь раз за разом, день за днём отпечатывается в дневниковых текстах и не находит себе выхода. Тягостность этого состояния усиливается парадоксальностью мироощущения, которая является одним из характерных элементов поэтического мира книги: «то в небо упадём / то улетаем в почву» (с. 71), «всё разбитое шевелится / всё целое мертво» (с. 79), «из минувшего в былое / задом наперёд» (с. 106), «ты ещё назваться не успел / а тебя уже давно забыли» (с. 118). В то же время точность и отстраненность взгляда не позволяют усомниться в том, что этот ирреальный и утомительный, как ночной кошмар, мир — настоящий. Возникающее в результате чувство усталости, умноженное на несгибаемость окружающего, разрешается в желание исчезнуть если не в физическом, то в метафизическом плане: устранив себя как внутренний конфликт: «чем меньше тебя / в твоей голове / тем чаще покой / с тобою на ты» (с. 47), или просто замолчав и остановившись: «уважаемая звезда / не веди меня никуда» (с. 49). Завершается книга апокалиптическим разрушением мира:

превращаются ландшафты
в дробные красоты

и от быстрого распада
стыд бежит по коже
будто что-то крикнуть надо
но кричать негоже (с. 119).

Разрушение сопровождается вынужденной немотой — идеальной иллюстрацией здесь, пожалуй, мог бы выступить «Крик» Эдварда Мунка — как ответом на призыв замолчать из титульного стихотворения.
Как целое «Программные радиограммы» оставляют впечатление дневника или, точнее, бортового журнала космического-поэтического путешествия, но не в романтической его ипостаси, а физической, доходящей до бытового жанра, когда от ожидаемого возвышенного отвлекает не только треск помех, приходящих извне, но и принципиальная непознаваемость предмета. Ключевое чувство, которое возникает в результате — усталость опытного путешественника, дошедшего до границы понимания, за которой уместно лишь молчание («и смерть не то чтобы желанна / но вроде как необходима», с. 4). Отсюда и характер мышления, склонный концентрироваться на отдельных эпизодах-впечатлениях и вращаться вокруг них, и доходящая до скепсиса едкость взгляда. И хотя молчание кажется естественным финалом человеческой жизни, безапелляционно вытянутой вдоль оси времени, в качестве логического завершения книги хочется видеть не картину угасания чужого, онемевшего мира, а строки из стихотворения «мы не каины / мы не воины»:

но когда торжествует ижица
рядом с нами чуть легче дышится (с. 88).

Ведь дышится, действительно, чуть легче.


Читать по теме:

#Лучшее
Идиллический «ключ» к поэзии Лермонтова

Поэзия Михаила Лермонтова ни у современников, ни у исследователей с жанром идиллии не ассоциировалась. Это большое упущение, без которого полноценное понимание поэта и его ключевых шедевров вряд ли возможно.

#Штудии
Как Пушкин стал героем афро-комиксов 

Prosodia разбиралась с черными корнями «потомка негров безобразного».