Цитата на случай: "И, видит бог, никто в мои глаза / Не заглянул так мудро и глубоко, / Воистину - до дна души моей". В.Ф. Ходасевич

Поэт и космонавт

Антон Брагин прочитал новую поэтическую книгу Александра Белякова: она показалась ему похожей на дневник бортового журнала космическо-поэтического путешествия.

Брагин Антон

Александр Беляков. Программные радиограммы | Просодия

Стихотворения в «Программных радиограммах» Александра Белякова (Беляков Александр. Программные радиограммы: Стихи. – Ozolnieki: Literature Without Borders, 2020. – 120 с.) идут в порядке написания, что, казалось бы, снимает вопрос о композиции книги. Такой формат близок дневнику: расположенные в хронологической последовательности тексты терпеливо излагают зафиксированную пристальным авторским взглядом историю времени и человека в нём. Дневниковый характер проявляется и во внешних характеристиках: у всех без исключения стихотворений отсутствуют названия, знаки препинания ограничены двоеточием, тире, вопросительным, восклицательным знаками и многоточием, решающими скорее интонационные, чем формально-грамматические задачи, заглавные буквы в началах строк не используются. Небольшие – восемь-двенадцать строк – стихотворения кажутся написанными в один присест, как реакция на какое-то впечатление, и в этом смысле выглядят естественно, подобно этюду с натуры.

Линейность расположения текстов не означает их равнозначности, и как биографу редко удаётся избежать соблазна выразить всю жизнь человека через какой-то ключевой эпизод, так и при прочтении книги хочется выделить центральное стихотворение, которое если не вместит в себя её в концентрированном виде, то, по крайней мере, задаст основную тональность. На особом положении всегда находится текст, цитата из которого вынесена в заголовок книги. В данном случае это одиннадцатистишие «Программные радиограммы», приведём его здесь целиком:

программные радиограммы
кастрированных астронавтов
помехами начинены
в них чудится сгущенье драмы
кристаллизация вины

«полёт проходит...»
«все системы...»
и скрежет в продолженье темы
лебёдка неподъёмных вежд

о небеса! останьтесь немы
не оскверняйте нам надежд!

Одиннадцатистишие, будучи само по себе достаточно редкой формой, выделяется на фоне остальных стихотворений книги сложной схемой рифмовки и строфического деления. С одной стороны, необычность текста указывает на его значимость, с другой – нерегулярность создаёт впечатление противоречия, конфликта. Конфликт выражается двойственностью образа небес – это и место пребывания астронавтов и, одновременно, топос божественного: небеса, выражая сферу возвышенного, усиленную лексически, оказываются осквернены не только радиограммами и сопутствующими им помехами и скрежетом, но и самими астронавтами, снабженными пренебрежительно-уничижительным эпитетом, на котором хочется остановиться отдельно. «Кастрированные астронавты» – аллитерация, которая в книге повсеместна, она подчёркивает бесплодность нахождения людей в космосе, ведущего только к «осквернению небес». И если в тексте авторство радиограмм принадлежит астронавтам, то в гипертексте – в масштабе книги – самому автору. Особое звучание слова «астронавт» по сравнению, например, с «космонавтом» (вспомним per aspera ad astra и важность образа звезды в поэзии) также роднит астронавтов с поэтами, а само стихотворение, кажется, выражает сожаление о том, что попытки освоения небес, независимо от того, используются для этого звездолёты или поэтический язык, обречены на бесплодность: получаются только «обрывки тривиальных фраз» и попытки искусственного нагнетания страстей («сгущенье драмы», «кристаллизация вины»), оставляющие после себя вполне гоголевское ощущение ирреальной невыносимости происходящего – неподъёмные виевские веки / вежды, как призыв не видеть и не слышать («останьтесь немы!»).

Сходный образный ряд поэта-космонавта в чужих для него небесах встречается у Юрия Шевчука («Поэт-2», альбом «Единочество»): сказанное о поэте «он глупее поднявшейся в космос собаки» очень близко мироощущению книги. Антиномическим обыгрыванием темы немоты может объясняться и строфическая форма стихотворения, схожая с «Я расскажу тебе – про великий обман» Марины Цветаевой (одиннадцать строк, разделенные на строфы по шесть, четыре и две строки), но противостоящая ему по содержанию («я расскажу тебе» против «останьтесь немы!»).

Что же означает «программность» радиограмм в контексте поэта / астронавта? С одной стороны, регулярность, предсказуемость, естественные для переговоров в космосе (программа есть и у космической миссии), с другой –программными называют произведения, которые являются квинтэссенцией творчества конкретного автора или художественного течения. Не означает ли это, что творческий путь предопределён, задан набором внешних впечатлений, отражения которых и формируют программу?

Другие стихотворения книги, кажется, подтверждают это предположение, так как, несмотря на уже упомянутый хронологический порядок, обнаруживают сгруппированность по темам. Так, в стихотворениях «традиции румяной от пощёчин / исход просрочен» (с. 11), «не оставляющий следов / к исчезновению готов» (с. 12), «пейзажи старятся / портреты молодеют» (с. 13) раскрывается тема времени; в «у страха глаза опустели / открылись прорехи в вещах» (с. 18), «погибшего просят пройти в отделение / сменить показания» (с. 19), «в цеху дневных недомоганий / казённый воздух всё поганей» (с. 20) – тема закона и власти; «заснули снящиеся мне / их сонным грёзам я неведом» (с. 33), «спи спелёнутый дорогой / у потёмок под рукой» (с. 35) – тема сна, небытия. Переход мотива из одного стихотворения в другое создаёт ощущение навязчивой мысли, которая, возвращаясь раз за разом, день за днём отпечатывается в дневниковых текстах и не находит себе выхода. Тягостность этого состояния усиливается парадоксальностью мироощущения, которая является одним из характерных элементов поэтического мира книги: «то в небо упадём / то улетаем в почву» (с. 71), «всё разбитое шевелится / всё целое мертво» (с. 79), «из минувшего в былое / задом наперёд» (с. 106), «ты ещё назваться не успел / а тебя уже давно забыли» (с. 118). В то же время точность и отстраненность взгляда не позволяют усомниться в том, что этот ирреальный и утомительный, как ночной кошмар, мир — настоящий. Возникающее в результате чувство усталости, умноженное на несгибаемость окружающего, разрешается в желание исчезнуть если не в физическом, то в метафизическом плане: устранив себя как внутренний конфликт: «чем меньше тебя / в твоей голове / тем чаще покой / с тобою на ты» (с. 47), или просто замолчав и остановившись: «уважаемая звезда / не веди меня никуда» (с. 49). Завершается книга апокалиптическим разрушением мира:

превращаются ландшафты
в дробные красоты

и от быстрого распада
стыд бежит по коже
будто что-то крикнуть надо
но кричать негоже (с. 119).

Разрушение сопровождается вынужденной немотой: идеальной иллюстрацией здесь, пожалуй, мог бы выступить «Крик» Эдварда Мунка – как ответ на призыв замолчать из титульного стихотворения.
Как целое «Программные радиограммы» оставляют впечатление дневника или, точнее, бортового журнала космического-поэтического путешествия, но не в романтической его ипостаси, а в физической, доходящей до бытового жанра, когда от ожидаемого возвышенного отвлекает не только треск помех, приходящих извне, но и принципиальная непознаваемость предмета. Ключевое чувство, которое возникает в результате, – усталость опытного путешественника, дошедшего до границы понимания, за которой уместно лишь молчание («и смерть не то чтобы желанна / но вроде как необходима», с. 4). Отсюда и характер мышления, склонный концентрироваться на отдельных эпизодах-впечатлениях и вращаться вокруг них, и доходящая до скепсиса едкость взгляда. И хотя молчание кажется естественным финалом человеческой жизни, безапелляционно вытянутой вдоль оси времени, в качестве логического завершения книги хочется видеть не картину угасания чужого, онемевшего мира, а строки из стихотворения «мы не каины / мы не воины»:

но когда торжествует ижица
рядом с нами чуть легче дышится (с. 88).

Ведь дышится, действительно, чуть легче.

Читать по теме:

#Штудии
Болельщик Евтушенко

О том, что во времена оттепели поэты выступали на стадионах, знают все. Но о том, что шестидесятники могли на стадионном и – конкретно – на футбольном материале выразить дух времени, мало кому известно. Евгений Евтушенко, безусловно, главный болельщик эпохи.

#Штудии
Пять поэтических антологий Венедикта Ерофеева

24 октября исполняется 82 года со дня рождения Венедикта Ерофеева, имя которого привычно ассоциируется с поэмой «Москва – Петушки». Prosodia решила приоткрыть поэтическую страницу творчества писателя.