Просперо: книга свободы и раздражения

Анатолий Найман. [бляха-муха] Стихи 2020-2021 годов. СПб.: Jaromir Hladik press, 2024.

 

У последней книги Анатолия Наймана необычная судьба. Ее «рукопись» — точнее, файл с текстами, был найден почти случайно. После смерти Наймана его архив был передан в Принстонский университет. Кроме прочего, в архиве оказался и компьютер поэта. До его жесткого диска исследователи добрались далеко не сразу, а когда добрались, обнаружили на нем то, что и стало книгой стихотворений с вызывающим названием «бляха-муха». Подробно эта история, как и происхождение названия, излагается в предисловии Юрия Левинга, а здесь я считаю важным выделить главное: мы держим в руках собрание последних стихотворений автора с большой долей вероятности в том виде, как их хотел нам автор показать.

Знал ли сам Найман, что эти стихотворения последние? Наверное, нет. Но мне-то сейчас, читая их, невозможно отделаться от этого знания: вот я держу в руках бутылку, которую старый поэт перед смертью бросил в цифровое море. В подобном случае всегда есть соблазн «вчитать» в книгу что-то сверх того, что есть в словах, хочется отнестись к ней с особым вниманием, кажется, что в стихах отразился отсвет судьбы автора, ее предчувствие. Постараюсь устоять перед этим соблазном и посмотреть на «бляху-муху» более спокойным взглядом.

В книгу вошло почти 100 стихотворений, написанных примерно за два года, с 2020 по 2021, — количество впечатляет, согласитесь. В книгу они сложились, кажется, по простому хронологическому принципу, от более ранних к более поздним. Таким образом, композицию книги построила сама жизнь.

Главное, что ощущаешь, начиная вчитываться — что эти стихи написаны не для читателя. Точнее, не для широкого читателя, а, как формулировал Бродский вслед за Стравинским, «для себя и гипотетического альтер-эго».

Что скажу я в двух словах?

Господи помилуй;

будущему: дело швах;

свету: ярче, стылый;

самому себе: раз-два;

всем: проверка слуха;

говоренью: сор слова;

жизни: бляха муха.

 

Это короткое стихотворение, виртуозное в своей формальной простоте, по стилистике нехарактерно для книги, однако, похоже, ключевое по смыслу. «Бляха-муха» — книга-смотр, книга-отчет, книга подведения итогов, проговаривания последних выводов из жизни и судьбы. Автор разбирается с Богом, с жизнью, с самим собой. И да, с «говореньем», то есть поэзией. При этом его мысли вслух свободны от намерения быть доходчивыми, от желания нравиться («Петродворец в руинах честнее, чем Петергоф»). Найман позволяет себе многое, чего раньше бы не позволил: например, стариковское брюзжание (да, и на себя тоже):

 

Глух старичина и слеп и с виду нелеп.

Память глазок протирает в стекле окна.

Все не по нем, и земля и племя, чей ест он хлеб.

Кроме космоса: свод безупречен…

 

Раздражает его многое, но многое и радует, то есть сохраняет свой смысл и ценность при последнем разборе. В первую очередь природа — банальная флора и фауна, в которую Найман вглядывается жадно, пристально, видя ее все глубже. Многое из вошедшего в книгу написано во время жизни на даче.

 

Птицы, сев и вспорхнув с веток, и лист,

льня и тесня как бельма таких же соседних,

под свист немой дуновений сыплют монист

звон беззвучный в просверк слепот то вслед них,

 

то от.

 

Но преобладает стариковское же стремление дойти до последней прямоты, то есть отшелушить все, что поддается, чтобы найти незыблемую суть. Он как бы пробует собственное говоренье на прочность: останется ли поэзия, если убрать классический блеск? А благородство осанки? А ведь остается, при всем понимании своей (и не только своей) ограниченности:

 

…Ведь душа не алмазного племени призм,

А желе, ТБЦ и, на круг, слабоволие.   

 

Вот еще один, призрак, уставился ввысь,

встав под слизь атмосферным столбом на карнизе —

чародей, чемодан, сам с собой не чинись,

человек: что с небес ты аморфен, что с близи.

…

Память — печь, когда сил нет ни гаснуть, ни жечь.

Дух охотно подавлен. Вопрос: что первично,

желчью ль портится кровь? кровью ль портится желчь?

Меланхолия мелочна. Мелочь антична.

 

Найман в этой книге как никогда свободен, он больше не обязан соответствовать ни школе, ни канону, ни мифу о «друге великих». Но и отрекаться от них тоже не обязан. Вопреки декларации («сор слова») автор и в своем последнем сведении счетов не собирается (или не может) отбросить виртуозное владение языком. Наоборот, он, как Просперо, вертит слова, ощущая свою власть: да, знаю, как вывернуть почти в заумь, не теряя смысла.

 

Дхнет… не гнет, не схамит, не пхнет, а дхнет. Доброе слово.

Дромадерное этако, одногорбое.

 

«Что жалкие слова? Подобье насекомых. И все же эта тварь была послушна мне», когда-то с законной гордостью говорил Заболоцкий. Найман ничего не усложняет намеренно — он так говорит, потому что может, то растягивая периоды на две-три строфы, то ужимая стихотворение до нескольких строчек. Традиционная форма силлаботоники сохраняется, но часто трещит по швам, сползая то в допушкинскую барочность (Державин? Бобров?), то в перегруженный до зауми футуризм, где слышится ранний Пастернак и чуть ли не Хлебников. Я. К. Грот писал про Державина, что тот «гнул о колено русский синтаксис» — Найман действует не менее свободно, произвольно меняя порядок слов, разрывая синтаксические структуры, следуя за фонетикой, за изгибами мысли, доходя чуть не до криптографии…

 

На языке снега смерть-и-зима рифма

как зверь-и-музыка или север-семья,

и, если так, то чья и над кем лихва

эта судорога по первопутку моя?

 

Не отказывается поэт и от драгоценного диалога с любимыми тенями. Вполне возможно, это и есть один из элементов неотъемлемой сути, ядра его поэтики:

 

Багряный лес теряет вес и вид,

Грубеет ткань, хоть на лету упруга.

Чуть-чуть саднит, бледнеет, чуть кровит —

Не вовсе, но со мной все меньше друга.

 

Или такое, с эпиграфом из Ахматовой:

 

Стихи по-русски есть: их звуки, сочетав

хулы-и-гнева с охраняла-дева,

свели согласно в рифменный состав

значенье слов с неотменимостью напева.

 

Что же в главном итоге? Если судить как простой читатель (а как еще?), то сведение счетов со всем — и с собой — проходя через раздражение и слабость, в ходе книги оборачивается странной свободой и, кажется, даже радостью.

 

Необходимое полюбить, тяготу дня.

Но прикипев. И полюбить, а не привыкнуть…

…

То есть в мирок забрести богов и богинь:

обок, бескраен наш, злобой для жаль изгложен.

День — светового ветра на колокольне динь.

Слышишь? Никто никому ничего не должен.

 

Я слышу здесь радость и свободу не в смысле, а в звуке, в его полноте, прорывающейся из стесненного спондеического скрежета. Как я и говорил в начале, свобода эта — в том числе и от читателя: хочешь, следуй за автором, но ждать тебя он не обещал. Следовать за ним, однако же, очень интересно, хоть и не всегда получается. Водитель-виртуоз шпарит по горной дороге, как бы небрежно держа баранку одной рукой. У пассажиров захватывает дух.  

Это стихи горькие, трудные, неудобные, где-то отчаянные, очень живые и актуальные — в том смысле, что они расширяют понятие о том, на что, оказывается, способна современная поэзия: быть с тобой до конца.  

 

Вчитываешься, уносит — за сердце берет:

так вот оно что! так вот они как! Пустяшно.

Ось вкривь и вкось. Куда-то. Наоборот.

Зряшно как фантик. До слез. Но детски, не страшно.