Пять главных стихотворений Георгия Иванова с комментариями

Поэтесса Влада Баронец выбрала пять стихотворений Георгия Иванова, в которых прослеживаются основные, типические черты его поэзии.

Баронец Влада

портрет Г.Иванова работы Ю.Анненкова | Просодия

Георгий Иванов (1894–1958) – поэт трудного творческого поиска и трагичной судьбы. По выражению критика Владимира Вейдле, не существует «второго эмигрантского поэта, чья поэзия претерпела бы на пути к заключительному расцвету такой резкий и глубокий перелом». Рано начав писать стихи и публиковаться, Иванов долго не находил собственный голос и воспринимался современниками как искусный эпигон, поэт холодного эстетизма, в котором нет ничего нового. Для поэта такая оценка чуть ли не хуже, чем признание полной бездарности. Нащупать собственный, уникальный путь, свое слово в поэзии Иванову все же удалось, но произошло это ценой большого горя, которое предсказывал ему Вячеслав Ходасевич, – пожизненной эмиграции. Особенный трагизм заключался в том, что поэт не просто уехал из своей страны – Россия, которую ему пришлось оставить, больше не существовала. Иванов так и не смог пережить боль от того, что все, с чем была связана его прошлая жизнь, стало невозможным – Европа, лазурное небо Ниццы навсегда остались для него чужими и нежеланными. Но именно эта боль сделала его стихи поэзией, а голос – неповторимым.


0из 0

1. «Злой и грустной полоской рассвета…» Гармония одиночества.

              * * *

Злой и грустной полоской рассвета,
Угольком в догоревшей золе,
Журавлём перелётным на этой
Злой и грустной земле…

Даже больше – кому это надо –
Просиять сквозь холодную тьму…
И деревья пустынного сада
Широко шелестят: «Никому».


Стихотворение входит в книгу «Розы» – первый поэтический сборник, изданный уже после отъезда Иванова из России (1931). Это стихотворение демонстрирует эволюцию поэта, как и вся книга – ее уже нельзя назвать «сборник вполне приятный», как София Парнок иронически отозвалась о книге «Вереск» (1916), сказав, что «индивидуальность Г. Иванова можно определить типом тех, кого он напоминает». Стихи «Вереска» были безупречно изящны, как идиллическая живопись, и автор всячески подчеркивал их предметный эстетизм, выбирая в качестве сюжета то картину, то старинный интерьер. Но отныне язык его произведений становится скупее и лаконичнее, а смысл концентрируется на небольшом пространстве текста. Поэт-эстет, которым выглядел Иванов в «Вереске» и других ранних сборниках, уходит, и теперь стихи предельно экономны: текст лишен субъекта, и трудно определить, к кому или чему относится большая его часть. Художественный эффект достигается минимальными средствами. На фоне образного ряда, составляющего первую строфу, фраза «просиять сквозь холодную тьму» прочитывается одновременно как уготованная всему земному судьба и как сознательный выбор. Так в стихотворении рождается ощущение гармонии на фоне одиночества.

2. «Грустно, друг. Всё слаще, всё нежнее…» От романтического к настоящему.

               * * *

Грустно, друг. Всё слаще, все нежнее
Ветер с моря. Слабый звёздный свет.
Грустно, друг. И тем ещё грустнее,
Что надежды больше нет.

Это уж не романтизм. Какая
Там Шотландия! Взгляни: горит
Между чёрных лип звезда большая
И о смерти говорит.

Пахнет розами. Спокойной ночи.
Ветер с моря, руки на груди.
И в последний раз в пустые очи
Звёзд бессмертных – погляди.


Еще одно стихотворение из сборника «Розы», изданного в 1931 году. Георгий Иванов очень часто обращается к творчеству других поэтов или к ним самим, встраивая в свои произведения цитаты из их произведений, отсылки, упоминания. Например, в поздних стихах поэт говорит с Пушкиным («Александр Сергеевич, я о вас скучаю»), причем Пушкин здесь не символ – солнце русской поэзии, а простой человек. Его роднит с Ивановым вовсе не поэтический дар, а смертность, человечность: «Александр Сергеевич, вам пришлось ведь тоже / Захлебнуться горем, злиться, презирать / Вам пришлось ведь тоже трудно умирать».

В стихотворении «Грустно, друг. Всё слаще, всё нежнее…» поэт вступает в диалог, но не с другим автором, а с самим собой. В сборнике Иванова «Вереск» есть стихотворение о Шотландии, в котором лирический субъект горюет о том, что ему приходится покинуть родину. Текст того стихотворения проникнут романтическим настроением, «шотландские» элементы пейзажа в нем – условные образы, декорации. Теперь же «повзрослевший» Георгий Иванов открыто заявляет о том, что отошел от романтизированной эстетической позиции. Новое стихотворение еще во многом следует романтизму: запах роз и «руки на груди» вполне в его духе. Но полемика с собственными предыдущими опытами и настоящая, а не условная безнадежность, транслируемая в тексте, свидетельствуют о том, что голос поэта меняется и становится особенным.

3. «Синеватое облако…» Цвет и композиция как носители смысла.

        * * *

Синеватое облако
(Холодок у виска)
Синеватое облако
И ещё облака…

И старинная яблоня
(Может быть, подождать?)
Простодушная яблоня
Зацветает опять.

Всё какое-то русское
(Улыбнись и нажми!)
Это облако узкое,
Словно лодка с детьми,

И особенно синяя
(С первым боем часов…)
Безнадёжная линия
Бесконечных лесов.


Ранний Иванов многоцветен: например, сборник «Вереск» отличается изобразительностью, описательностью и пестрит «медной луной», «красными фраками», «янтарно-жёлтым лоском», «розовой пеной», «шёлком зелёным», «алым вечером» и т.д. Но, начиная со сборника «Розы», пестрота исчезает, а те цвета, которые остаются в текстах, отдаляются от своего языкового значения, превращаясь в символы, узнаваемые черты ивановского творчества. Синий цвет в разных его оттенках постоянно присутствует в зрелых стихах Георгия Иванова. Поэт делает его универсальной метафорой, полное содержание которой с трудом определимо: синий может означать «даль», «холод», «одиночество», даже «Россию» («синие сумерки нашей страны»).

Еще одна примета ивановской поэзии, присутствующая уже не в образной, а в синтаксической структуре стихотворения «Синеватое облако», – парантеза, на которой оно построено целиком. Основной текст и текст в скобках образуют два параллельных сюжета: первый описателен, статичен и на первый взгляд как будто не имеет четкого субъекта, а второй – это как раз место, куда помещен субъект, обсуждающий с самим собой самоубийство. Две линии текста все время перебивают друг друга; смысловые и эмоциональные контрасты между ними создают напряжение, из которого и вырастает художественный эффект. Георгий Иванов добивается его минимальными средствами: парантеза позволяет вести обе линии, не связывая их между собой синтаксически или логически. Графическая организация каждой строфы и внутренняя целостность каждого из сюжетов, несмотря на внешнюю разорванность, достаточны, чтобы читатель опознавал их и при этом воспринимал во взаимодействии друг с другом.

4. «Строка за строкой. Тоска. Облака…» Деконструкция текста как выражение отчаяния.

                 * * *

            …И Леонид под Фермопилами,
                          Конечно, умер и за них.


Строка за строкой. Тоска. Облака.
Луна освещает приморские дали.
Бессильно лежит восковая рука
В сиянии лунном, на одеяле.
Удушливый вечер бессмысленно пуст,
Вот так же, в мученьях дойдя до предела,
Вот так же, как я, умирающий Пруст
Писал, задыхаясь. Какое мне дело
До Пруста и смерти его? Надоело!
Я знать не хочу ничего, никого!

                  …Московские ёлочки,
                   Снег. Рождество.
                   И вечер, — по-русскому, — ласков и тих…
                   «И голубые комсомолочки…»
                   «Должно быть, умер и за них».


Это стихотворение из сборника «Посмертный дневник» (1958), опубликованного уже после кончины Георгия Иванова и пронизанного чувством отчаяния, которое только нарастало в позднем творчестве поэта, «в мученьях дойдя до предела». Стихотворение «Строка за строкой. Тоска. Облака…», как и многие стихи сборника, посвящено беспощадному ироничному наблюдению поэта за бессмысленностью и мучительностью своего существования. Ирина Одоевцева, жена Иванова, писала издателям, что боится публиковать некоторые из последних стихов мужа – так тяжелы они для читателя. Последняя часть стихотворения – снова автоцитата, но это уже не разговор с собой прошлым, а деконструкция ранее написанного поэтом текста, напоминающая обрывки мыслей, которые появляются у тяжелобольного, бредящего человека. Цитата из того же текста предваряет стихотворение в качестве эпиграфа, но в самом стихотворении фраза «должно быть, умер и за них» читается как обращенная поэтом уже к самому себе. И рождественские елочки – один из «русских» образов, которые снова и снова откликаются в поздних ивановских стихах, как обращение к чему-то родному, навсегда ушедшему.

5. «За столько лет такого маянья…» Игра в отчаяние и его преодоление.

              * * *

За столько лет такого маянья
По городам чужой земли
Есть от чего прийти в отчаянье,
И мы в отчаянье пришли.

– В отчаянье, в приют последний,
Как будто мы пришли зимой
С вечерни в церковке соседней,
По снегу русскому, домой.


«Отчаянье я превратил в игру» – так написал Иванов в одном из своих стихотворений. Отчаяние действительно является смысловой и эмоциональной доминантой в его поздних стихах, и поэт иногда доходит до цинизма в препарировании своих страданий, насмешке над ними. Однако ивановское творчество не имело бы такой поэтической ценности, если бы превратилось в простое проговаривание боли. Первая строфа стихотворения констатирует отчаяние лирического субъекта, но вторая, вступая с ней в противоречие, раскрывает новое, неожиданное содержание этого понятия: «прийти в отчаянье» означает «прийти домой». В тексте возникает мотив утешения, примирения со смертью как концом жизненного пути, куда прийти можно только «по снегу русскому», с которым Георгий Иванов так никогда и не расстался.

Prosodia.ru — некоммерческий просветительский проект. Если вам нравится то, что мы делаем, поддержите нас пожертвованием. Все собранные средства идут на создание интересного и актуального контента о поэзии.

Поддержите нас

Читать по теме:

#Главная #Лучшее #Главные стихи #Главные фигуры #Русский поэтический канон
Алексей Парщиков и его метареальность: пять стихотворений с комментариями

Поэт Алексей Парщиков школу закончил в Донецке, академию – в Киеве, метареалистом стал в Москве, литературной легендой – уже в Германии. В поэзии он как будто искал внечеловеческий взгляд на мир. 

#Главная #Главные стихи #Главные фигуры #Русский поэтический канон
Константин Батюшков, поэт-эпикуреец: пять «легких» стихотворений с комментариями

В поэзии Константина Батюшкова совершается значимый для русской литературы переход от поэтики XVIII века к новому стилю и новому пониманию личности. Prosodia отобрала пять «легких» стихотворений поэта и подготовила комментарии к ним.