Цитата на случай: "И далеко ищу, как жребий мой ни строг, / Я жить и бедствовать услужливый предлог". Е.А. Боратынский

Сергей Чупринин. О лакунах в современной поэзии

Эта статья представляет собой тезисы выступления главного редактора «Знамени» Сергея Чупринина в Институте филологии, журналистики и межкультурной коммуникации Южного федерального университета 11 октября 2014 года. Она была опубликована во втором номере журнала Prosodia и совершенно не устарела.

Чупринин Сергей

Фотография Сергея Чупринина | Просодия

Шестьсот тысяч поэтов


В российской поэзии всего много, и кажется, что она сейчас так велика и обильна, как не была никогда. Наше время обычно сравнивают с Серебряным веком, который породил целую плеяду блестящих имён, несколько сотен имён, заслуживающих внимания филологов. Я думаю, что это сравнение правильно с единственной поправкой: в начале XXI века всего стало ещё больше – и крупных имен, и заслуживающих внимания, и художественных поисков, и экспериментов. И кажется на первый взгляд – и мне долго казалось так, – что в современной русской поэзии есть всё, не хватает одного – читателей. Еще бы читателей русским поэтам и тем, кто занимается русской поэзией, – и всё было бы совсем здорово.


Вот цифра, которая, на мой взгляд, заслуживает внимания. Когда я улетал из Москвы 9 октября 2014 года, я забрался на сайт Стихи.ру и обнаружил, что на нем зарегистрированы 591 367 поэтов, которые опубликовали 29 649 317 стихотворений. Как на это реагировать? Варианты – или полный восторг: надо же, какие мы культурные, какие просвещенные, какая мы креативная и творческая нация! – или ощущение ужаса: люди, вместо того чтобы делом заниматься, стихи пишут – причем не только те, кому стоило бы это делать, но и те, кому явно бы не стоило. Впрочем, писать-то ладно, а обнародовать, может, и не стоило бы.


Понятно, мы предполагаем, что из этих 591 367 людей не все талантливы. Давайте предположим, что 1 % талантлив и пишет интересные стихи – это будет примерно 6 000 поэтов. Вообразите действия читателя, когда он видит, что перед ним выстроились шесть тысяч талантливых поэтов.  Можно ли это прочесть? Может быть, проще не заглядывать? А в книжных магазинах не подходить к соответствующим стеллажам и полкам, а просто пойти почитать что-нибудь другое? Блока, например, Тютчева – они точно не обманут. Они и сейчас актуальны, всегда живы, всегда с нами. Поэтому современный читатель действительно в сложном, деморализованном положении, хотя у него полное ощущение, что в русской поэзии чего только нет и всего хватает. Тем не менее, на мой взгляд, чего-то современной русской поэзии всё же не хватает.


Поэты и пророки


Сначала две неопровержимые, на мой взгляд, истины. Первая звучит так: жизнь движется единством и борьбой противоположностей. И для того, чтобы жизнь двигалась, эти противоположности должны быть – должен быть конфликт между ними, какие-то напряженные взаимоотношения. А когда всё вокруг хорошо, то история останавливается. Поэтому первое следствие из этой максимы – что-то должно быть нехорошо и не в порядке. И вторая неопровержимая истина: Пушкин – наше всё. Раз Пушкин наше всё, то он нам поможет и разобраться с тем, чего не хватает нашей поэзии. Есть такое стихотворение, называется просто и хорошо «Поэт», я его напомню:


Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.


Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется… – Ну, дальше вы знаете, что.


Вот Пушкин сразу обозначает конфликт – внутренний конфликт - в понимании поэта. С одной стороны, поэт «и меж детей ничтожных мира» «быть может всех ничтожней», поскольку поэт – такое же существо, как и все мы, – грешные, молодые, старые, мужчины, женщины, красавцы, уроды. «Но лишь божественный глагол…» – и он тут же становится другим, особым, непохожим на всех остальных людей. И говорит в своих стихах не простые слова, а божественные глаголы и сообщает нам что-то, что нам не может сообщить ни проза, ни публицистика, ни эссеистика, ни телевидение, ни интернет, - только поэзия. Вот это одновременное соединение высокого, романтического, скажем так, посыла и низменного, житейского в одной фигуре, в одной творческой личности, - оно и держит, и создает великих поэтов. Такое миропонимание было весь XIX век. И Пушкин, помните, говорил в письме Вяземскому о посмертных записках Байрона: «Толпа ликует и радуется, что велик и так же ничтожен, так слаб, как мы. Врете, сволочи! Он слаб и ничтожен, но не так, как вы, а иначе». Т.е. поэт и, соответственно, поэзия – это что-то особое, что-то необыкновенное, то, что идет в наш дольний мир из божьего. Так, действительно, было весь XIX век. И поэты того века – и Лермонтов, и Некрасов, и Тютчев, и Фет – это люди, которые ощущали себя глаголом высших сфер, высших миров, объемлющим весь мир. В XX веке эта линия продолжилась, совместившись с советской коммунистической идеологией и пропагандой, поэт стал рисоваться такой карикатурой на этого избранника небес, плакатной величавой фигурой. И как нормальная реакция, как нормальный протест против этой, уже не горней, а плакатной, картонной фигуры на пьедестале или на трибуне возникло в поэзии чувство протеста против поэта – избранника богов. Мне оно тоже было характерно, хотя я стихов не пишу и обычно говорю, что я не навредил своими стихами русской поэзии. И в культуру вошла мысль о том, что поэт – это частное лицо, это фигура такая же, как все мы. Какие там горние выси? Какие зовы несбывшегося? Какие приветы другого света? Мой любимый поэт А. Кушнер написал тогда, и это было принципиально:


Дали не вижу,

Вижу, как все,

Дерево, крышу,

Дождь на шоссе.

Видишь ли, осень

Вроде лото –

Может быть, восемь,

Может быть, сто…


Что в этих стихах? Во-первых, декларация «дали не вижу, вижу, как все», а во-вторых, сама интонация, ход простых совсем слов, не сакральных, не священных, не возвышенных, передавала тон и путь к обмирщению поэзии. Одновременно работал Б. Слуцкий с его прозаизацией стиха, над этим работали и другие поэты. Стихи здесь – это не что-то оторванное от реальности, поэт – не больше, чем человек, а что-то такое вровень человеческому росту, вровень одноэтажной, двухэтажной застройке, а не каким-то громадам, возносящимся под облака. Вспомним ещё одно стихотворение – «Пророк» Пушкина. Вот вам реплика шестикрылого Серафима у Александра Кушнера:


Он встал в ленинградской квартире, 

Расправив среди тишины 

Шесть крыл, из которых четыре, 

Я знаю, ему не нужны. 


Вдруг сделалось пусто и звонко, 

Как будто нам отперли зал. 

Смотри, ты разбудишь ребенка! 

Я чудному гостю сказал. 


Вот если бы легкие ночи, 

Веселость, здоровье детей... 

Но кажется, нет средь пророчеств 

Таких несерьезных статей.

 

Вот точка зрения, которая стала торжествовать в русской поэзии, начиная примерно с 70-х годов XX века и которая в 90-е годы, и особенно в нулевые, окончательно восторжествовала. Поэзия – это частное высказывание частного человека. Может быть, ничтожного, но – частного, такого же, как все мы, который дали не видит, а видит, как все. Cовременная поэзия – это поэзия частных существований частных людей, у которых есть свой опыт, никак не превышающий их биографический опыт, или опыт прочтения тех книг, которые они прочли. Что в результате?


В результате из русской поэзии последних двух десятилетий ушёл масштаб – масштаб большого миропонимания. Масштаб, когда космос, вселенная – космос необязательно физический, космос ведь бывает и духовным – оказались за горизонтом восприятия. А в русской поэзии это было - был Тютчев. Последний поэт масштаба – это Арсений Тарковский:


Я человек, я посредине мира,

За мною - мириады инфузорий,

Передо мною мириады звезд.

Я между ними лег во весь свой рост –

Два берега связующие море,

Два космоса соединивший мост.


Вот масштаб: звёздное небо над головой и нравственный закон внутри нас – вот что держит больших поэтов и дает величие их стихам. Кто сейчас так пишет? Никто. Нет этого масштаба. И вместе с масштабом из русской поэзии ушла патетика. Это не единственно важное качество, оно заменилось сниженным синонимом патетического стихоговорения «пафос». У нас говорят «иронический»:


Мне нравится иронический человек.

И взгляд его, иронический, из-под век.


Это Ю. Левитанский. Я тоже иронический человек и, надеюсь, самоироничный.


Вернусь к началу того, о чем говорил, – к единству и борьбе противоположностей. Для того чтобы ирония и самоирония как основной организующий принцип отношения человека с окружающим миром людей, действовали, нужно, чтобы они уравновешивались и оттенялись патетикой. Внимание к своей собственной душе, к своему собственному микрокосму должно поддерживаться, дополняться вниманием к большому космосу, который выше каждого из нас. Проза в стихах важна и нужна, чтобы в стихах другого поэта была уже не проза, а были священные глаголы, божественные глаголы, как у Пушкина. Только тогда возникает какая-то динамика, возникает соотнесение разных сил.



Эпоха в поисках стиля


Что мешает современной поэзии и современным поэтам быть услышанными молодым поколением? Сейчас, на мой взгляд, поэзия и молодые люди (а поэзия – это всё-таки дело молодых людей) разведены, разлучены друг с другом, взаимно друг другу неинтересны. И вот вам маленький пример. На протяжении последних лет пятнадцати я преподавал в Литературном институте, вел семинар поэзии сначала в институте, а затем во всех аудиториях, где есть молодые люди. Я обычно задаю вопрос вот какой, я спрашиваю у девушек: «Скажите, пожалуйста, когда за вами ухаживают молодые люди, они читают вам стихи?» 45 лет назад, когда я был таким же студентом, как и вы, это было правилом абсолютно непреложным. И это было в известной степени маркирующим признаком.  Года два тому назад я с живейшим интересом обратился к журналу «Знамя». Я взял годовой комплект за 2012 год. Мы в год печатаем 45-50 стихотворных подборок современных поэтов. Допустим, в среднем, каждая подборка – это 6-7 стихотворений. Предположим, мы печатаем 400 стихотворений в год. Сколько среди этих 400 стихотворений, написанных современными русскими поэтами разных направлений, разных поколений, разных манер, посвящены любви? Любви, что движет солнце и светила, как известно, и что всегда была одной из самых главных тем мировой поэзии и русской поэзии в частности. Выяснилось, что из 400 стихотворений два стихотворения безусловно посвящены любви. Четыре – может быть.  В двух последних  такое неясное лирическое переживание, которое, может быть, связано с любовью, а может, и не связано. Что-то такое сложное — сейчас же ведь пишут поэты чрезвычайно сложно, сразу не разберешься.  Я пришел в ужас: ну что же молодой человек будет читать девушке во время романтического свидания? Нечего читать из современников. Мы устроили дискуссию. Я попросил ответить поэтов: что случилось с вами, ребята? Почему вы про любовь перестали писать? Ответы были разные, кто-то написал про то, что поэзия очень постарела, что классический возраст в 37 лет, как было в XIX и начале XX в. теперь в литературе считается возрастом ранней юности. Кто-то написал про то, что сейчас жизнь так сложна, что нам не до любви. А мне кажется, что это один из важнейших пробелов в современной поэзии, – отсутствие в ней любовной лирики. И еще вернее скажу – отсутствие стихов ясных. Когда человек пишет о любви, чтобы было ясно, что он пишет о любви, а не сложно выстраивает мыслительную конструкцию, концепт, из которой еще неизвестно, что может произойти. Когда человек пишет о войне, чтобы было ясно, что пишет человек о войне, и что он в этом случае переживает, а не что-то такое – с дискурсом. Это, может быть, главное, чего не достает современным стихам: ясности и прозрачности. Я – за сложную поэзию, я за высоколобую поэзию, я даже за профессорскую поэзию, – всякая поэзия хороша, если это действительно поэзия. Но рядом с нею, рядом со сложностью, должна быть неслыханная простота. И вот этой неслыханной простоты, мне кажется, нам сегодня не достаёт.


Существует такое понятие, как «стиль эпохи». Люди очень разные, всегда в каждую эпоху, в каждом поколении. Тем не менее есть какой-то стиль эпохи, который всех объединяет. Была пора, когда в поэзии доминировала простота. Это, скажем, 60-е годы, было такое явление, которое называлось «эстрадная поэзия». Стихи были достаточно простыми, чтобы их можно было понять на стадионе или в какой-то аудитории. Евтушенко, Вознесенский, Рождественский. Простой, доходчивый, ясный язык – язык, на котором разговаривает если не улица, то по крайней мере университетские коридоры. И там точно понятно, где про любовь, где про войну. Иногда получалось здорово. Но стилям эпохи свойственно меняться – сегодня мы имеем другой стиль. Не знаю, появятся ли в современной поэзии в качестве важной ноты так называемые простые стихи. Надеюсь, что да. Для этого важно, чтобы появился поэт, для которого стихоговорение простыми словами было естественным, как дыхание. И чтобы этот поэт не полез в петлю в 27 лет – как Борис Рыжий.




Prosodia.ru — некоммерческий просветительский проект. Если вам нравится то, что мы делаем, поддержите нас пожертвованием. Все собранные средства идут на создание интересного и актуального контента о поэзии.

Поддержите нас

Читать по теме:

#Современная поэзия #Русский поэтический канон
«Мы живем в платоновском идеальном государстве – без поэзии». Интервью с поэтом Вячеславом Куприяновым

Разговор с Вячеславом Куприяновым состоялся в Ростове во время его приезда на Дни современной поэзии на Дону в 2021 году. По его мнению, восприятие верлибра в стране до сих пор во многом уничижительно. Впрочем, место поэзии в обществе таково, что надеяться остается только на жизненные силы «оазисов».

#Переводы
Чарльз Симик. Загвоздка с поэзией

Поэтов терпели, когда они превозносили племенных божков и героев, но все поменялось с появлением лирической поэзии с ее одержимостью личным «я». Prosodia представляет эссе американского поэта Чарльза Симика о парадоксах восприятия поэзии сегодня – в переводе Сергея Батонова.