Витальность и мортальность: Делаланд, Осокин, Iванiв

Надя Делаланд. Фигуры и тропы. – М.: Делаландия, 2025. – 106 с.

Основное ощущение от стихов Нади Делаланд – это ощущение зыбкости, размытости, неясности контуров. Смыслы неуловимы: стоит сделать какие-то выводы – и возникает чувство, что текст так и остался непойманным, ускользнул. Идея двойственности, заложенная на уровне названия (фигуры и тропы в лингвистическом смысле и бытовом), поддерживается двойственностью самих ситуаций, воссоздаваемых в текстах: эти ситуации почти всегда промежуточны, пограничны. Надя Делаланд, последовательно работающая с категориями жизни и смерти, строит стихотворение так, чтобы оба сюжета – витальный и мортальный – проступали одновременно:

мне уже можно идти там все ждут в саду
сидя в разброс на стульчиках из икеи
здравствуйте я устала мне много лет
я признаю бессилие доверяю
я анонимный можно сказать поэт
я умираю я знаю и я в порядке  

Лента Мёбиуса – метафора, весьма точно характеризующая сюжетику стихотворений Делаланд: бытие перетекает в небытие и обратно («вот жизнь закончилась потом и началась потом»). Имя Мёбиуса в книге встречается – в перечислительном ряду, словно автор даёт читателю ключ, но делает это ненавязчиво: «мебиус шредингер гегель и гоголь». Ассоциативность – важная особенность поэтики Делаланд, и она проявлена в том числе и на уровне соположенности категорий жизни и смерти, они образуют неразрывную ассоциативную связь. Поэтому, что именно происходит, не до конца понятно: всё происходит одновременно («жизнь моя смерть ты сегодня вчера / завтра и присно в прозрачном разливе»).

Один из мотивов книги – мотив пересечения границы: «Чашка моя прозрачная из отсюда / там почему-то», «что я могу отдать из жизни в смерть». Но, обращаясь к традиционным дихотомиям, Надя Делаланд выходит за рамки устойчивых представлений, за рамки бинарности, предлагая более сложную модель мироустройства. Это оказывается возможным через тонкие языковые ходы: «буду с тобой плакать с того конца / этой вселенной на тот». Противопоставление разворачивается не по линии «этот – тот», а по линии «тот – тот». Местоимение «эта» обретает двойное значение, отсылая и к представлению об «этом мире» и одновременно – к представлению о макрокосме, пространстве всеобъемлющем, включающем в себя и «тот свет», и «этот», и ещё один «тот». 

Природа поэтического слова Делаланд тоже двойственная. С одной стороны, оно как бы утрачивает предметное значение – в результате отказа от знаков препинания, ассоциативности, языковых сдвигов, ведущих к преодолению прямых смыслов: «листопалый в расплывчатой пантомиме / как стекло ощупал лицо застыл / трепеща вцеловывается  в настил / из неровных линий». С другой стороны, например, приём дефразеологизации («И рана зажила / Своей жизнью») возвращает слову плотность. Вещественность, осязаемость – приметы жизни, которая отвоевывает себя у смерти. Закономерно, что телесное начало ярко проявлено в текстах («ладонь», «нога», «грудь», «губы», «шея», «ключица» и т.д.). На одном полюсе – телесность и осязаемость, на другом – прозрачность и призрачность («прибежище лисиц и призраков», «какой-то человек прозрачности большой»). Эти свойства материи не взаимоисключающие и не взаимодополняющие, а – в соответствии с общим замыслом – тоже наслаивающиеся друг на друга. 

Названия разделов вступают в диалог, подразумевая и антитетичность, и амбивалентность значений: «Тотальный диктант» и «Дерево чуть-чуть». «Фигуры и тропы» не ведут ни к какому единственному выходу из лабиринта смыслов: жизнь и смерть в этой книге одновременно тотальны, и одно всегда есть чуть-чуть другое.        


Денис Осокин. Орден Кубышки. – Нижний Новгород: Литера, 2025. – 144 с. 

Новая книга Дениса Осокина – это «сборник поэзии»: так указано и в выходных данных, и в аннотации. Стихотворения обрамляются прозаическими миниатюрами, но здесь уместнее говорить о прозопоэзии, и напрашивается параллель с книгами Юрия Казарина «Призрак речи» (2025), Сергея Круглова «Численник» (2025), структурно организованными подобным образом. Поэзия для Дениса Осокина – понятие внелитературное: это синоним красоты, и явление красоты – это и есть явление поэзии. 

Герои книги – растения, птицы, животные, насекомые, реки, города. Но и предметы тоже: канистра, холодильник, газовый баллон, кровать, велосипеды, мопеды, лодки. Птицы, растения, реки обязательно называются по имени, и имена эти, как правило, не на слуху у современного человека: крапивник, гусь-гуменник, зеленушка, варакушка, погоныш; мылянка, топяная сушеница, птичий горец, кукушечкины сны; Унжа-река, Уржумка-река, речка Сепыч. Все эти названия реальны – и одновременно так необычны, что кажется, будто они выдуманы: скромная природа средней полосы России, как показывает Осокин, на самом деле причудлива, даже экзотична и совсем нам как будто бы незнакома – сюжеты стихотворений разворачиваются словно в каких-то мифических пространствах.

Денис Осокин раскрывает сознание человека, очень хорошо знающего природный мир, говорящего на его языке. Все эти «зеленушки», «погоныши», «мылянки» читаются как слова, придуманные не людьми, а рожденные самой природой. Поэтому и поэтическая речь Осокина очень естественная, отсылающая к традиции примитивизма, к эстетике наива. Особенно ярко это проявлено в циклах стихотворений, приписываемых Весе Сергееву («Декабрь», «Канистра», «Филармония»; стихотворение «Календарь» дано под авторством Валентина Кислицына, остальные тексты – под авторством Дениса Осокина).

Веса Сергеев (1937-2001) – один из центральных персонажей книги: «мерянский и русский поэт, ключевой проводник мерянскости во второй половины 20 века». Осокин идёт по пути мифотворчества, создавая целую судьбу: в книге есть и биографическая справка, и интервью с Весой. Сила искусства – в его созидательности, в его способности изменить прошлое – поселить, например, в 20 веке мерянского поэта Весу Сергеева, продлить жизнь летописному племени – народу, затерявшемуся где-то во тьме веков.

Веса – наивный поэт, акын, чудак: нарочито простые тексты, псевдодетские, с неточными и бедными рифмами («внизу – Кострому», «мопед – велосипед»), самобытной – «мягкой», ласковой, ласкательной – лексикой («люблюшечки», «тебяшечки», «дажечки»). Но через эти тексты – сентиментальные, местами нарочито неуклюжие – Денис Осокин показывает и возможности языка («А я немножко разминаю суффиксы в русском», – из интервью с Весой Сергеевым), и возможности поэзии, когда сюжет стихотворения, например, строится вокруг рассказа о счастливой встрече с «зелёной канистрой»: Веса Сергеев – человек, которому для радости многого не надо, у него уже всё есть: 

Я иду как невеста в монистах.
И красивый я, и счастливый.
Я сегодня купил канистру
на окраине Кологрива. 

В «Ордене Кубышки» важен паратекстуальный аспект: названия стихотворений даны и на русском и – параллельно – на других языках (эрзянском, удмуртском, коми, румынском, итальянском), есть эпиграф на чувашском: Денис Осокин объединяет разные народы, как и разные пространства (в книге много топонимов – от Кологрива до Лудорвая – через Коломну, Казань, Верхний Услон, Арзамас, Ветлугу и другие населённые места): это поэзия, принимающая в себя всё, поющая «на всех языках Земли», движимая любовью ко всему – всё оживляющая, всё одушевляющая, находящая красоту, жизнь и чудо везде: «Вы милы мне, гаражи, / Много есть у вас души».     


Iванiв Виктор. Избранные стихотворения. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2025. – 624 с.             

Мемориальный проект, включающий стихи, написанные в период с 1995 по 2015 годы: издание подготовлено А. Дьячковым, автор предисловия – А. Житенёв, биографический очерк написан А. Метельковым.

И предисловие, и блёрбы дают много ключей к поэтике Виктора Iванiва: «заумь» (А. Порвин), «герметичность, энигматичность» (М. Гейде), «всеохватная просодия, обольстительный мелос и универсальный синтаксис» (Н. Кононов), умение «совмещать… несовместимое» (С. Снытко), визионерство, мистериальность, эсхатологчность, анахроничность, имитация наива, суггестивность (А. Житенёв). Из отмеченных влияний – Хармс, Платонов (В. Шубинский), Летов, Кононов (С. Снытко), Хлебников (А. Порвин). Можно ещё (как минимум) назвать имя Мандельштама, к которому восходит ассоциативная поэтика, метафоричность, предметность, местами даже просодия: «Разморенный слоеным маршрутным / Не билет виноградным платком / Лоскутком или шариком ртутным / Готовален морских гребешком».  

Но даже вооружившись всеми этими ключами, невозможно избежать тех ощущений, о которых пишет А. Житенёв, начиная своё «Краткое введение в поэзию В. Iванiва»: «Читатель, который впервые откроет книгу Iванiва, скорее всего, испытает недоумение. Вещи перестали быть похожими сами на себя, их связи смещены, реальность кажется неописуемой. Трудно следить за ассоциативной логикой, за трансформациями слов и вещей».
Тексты Iванiва находятся на том полюсе поэзии, где узнавание как будто бы принципиально невозможно. Причем в пределах строки на уровне лексики и грамматики может вообще не быть никаких сдвигов (хотя они частотны – и тут можно говорить о той активности по отношению к слову, которая сближает Iванiва с футуристами). Но когда текст начинает разворачиваться по вертикали, в паузах между строк возникают такие логические лакуны, из-за наличия которых вполне внятные по отдельности стихи в пределах строфы и текста в целом превращаются в очень затемненную словесную материю.

Лакуны возникают в том числе и потому, что тексты Iванiва как бы нацелены на одновременную фиксацию разных ощущений лирического субъекта. У него как будто панорамное, всеохватное зрение («Я знал что вижу голод всех историй»), полифонический слух. Его сознание одновременно выдаёт и картины настоящего, и картины прошлого, калейдоскоп из кусков реальности. Вот первая строфа стихотворения “RAP №3”: «Каждое утро пели канарейки / я просыпался и смотрел на потолок / потом еще на пустые скамейки / мне голубки приносили две копейки / слышался дурной голосок». Зрение улавливает одновременно и детали внутреннего пространства («потолок»), и внешнего («скамейки»), полифонический слух – и голоса канареек, и «дурной голосок» голубок. Дальше текст разворачивается так, что птичья тема трансформируется в какой-то едва уловимый – или трагический, или даже порочный – женский сюжет («потом голубки жили в ментовке», «а менты с тебя еще не брали мзду»); возникают временные скачки («потом ещё появились китайцы»), внезапные флешбэки («красные гвоздики») – промельки воспоминаний («или только что промелькнуло из детства»). Некоторые из них вроде бы разворачиваются в историю, но очень абсурдную, с сильно нарушенными причинно-следственными связями: «потом еще появились китайцы / надо было мне тогда поехать в Сенегал». И такая – отчасти клиповая – модель лежит в основе многих стихов Iванiва.

Поэзия Iванiва демонстрирует крайнюю разорванность сознания, когда разъятость начинает граничить с всеохватностью и по сути уравнивается с ней. Максимальная разорванность всё и вся – и одновременно максимальная всеохватность: на таком диалектическом единстве держится эстетика Iванiва, собирающего всё воедино, но и показывающего, что целостность мира и целостность сознания принципиально невозможны – это стихи, фиксирующие катастрофичность мироощущения: «Словно мебель двигают ты убит / Уезжает далеко комнаты дно / И висит во сне на игле и спит / Невесомое солнечное пятно». 

Удивительно, как в этой поэтике уживаются вязкая темнота и тонкая кристаллическая красота: 

Белые как молоко
Сонные как кувшинки
Как лежбище бельков
Падающие снежинки

Падающие углом
Бумажного самолета
В скатертью дорогом
Смертном полете