«Всё большое далёко развеять» — о книге Анны Горенко

Анна Горенко, Королевская шкура шмеля: избранные стихи и проза / Сост. Б. Кутенков. — М.: Выргород, 2026.

Поэтесса 90-х годов, недолго принадлежавшая к питерскому андеграунду, кругу литературного кафе «Сайгон», а затем эмигрировавшая в Израиль, у нас не то чтобы неизвестна вовсе. Скорее, это поверхностное, общее представление о молодой девушке, экспериментировавшей со структурой речи, опубликованной в нескольких проходных журналах, антологиях – и канувшей в безвестность к нулевым. Такое видение фигуры поэтессы и ее творческого наследия неоднократно пытались исправить. В 2000 году в Иерусалиме друг и спутник Горенко, литератор Владимир Тарасов издал комментированное «Малое собрание» ее стихов, составленное совместно еще при жизни поэтессы. Сегодня эта книга считается «отправной точкой», с учетом которой издаются последующие сборники. Тогда же в 2000 году Евгений Сошкин издал книгу Горенко «Стихи». А в 2002 году в «НЛО» была опубликована статья Сошкина «От адамова аблока до Адамова языка: территория Анны Горенко», в которой он обосновал свой подход, критикуя излишний «биографизм» комментатора Тарасова, погружение в жизнь поэтессы, вместо внимания непосредственно к творчеству. 

Но, наверное, самое известное в России издание Анны Горенко – это «Праздник неспелого хлеба» («НЛО», 2003), в подготовке которого принимали участие три специалиста, заложивших «фундамент научного исследования» наследия Горенко – Данила Давыдов, Евгений Сошкин, Илья Кукулин, с привлечением Владимира Тарасова. В 2010 и 2014 гг. вышли еще два издания, последнее – в Иерусалиме. Много это или мало? И что прибавляет к такой библиографии «Королевская шкура шмеля» – шестое «избранное», составленное поэтом Борисом Кутенковым и дополненное статьей Ольги Аникиной? 

дома как стопки детских книг
лежащих поперек
возьми меня с собой на юг
где каменный песок
возьми снеси меня к себе
где легкая вода
смотреть как тихо почему целует никогда

Есть прагматическая причина переиздания – за последние двенадцать лет к творчеству Анны Горенко обращались мало; ее предыдущие сборники были до самого последнего времени почти недоступны в России. Кроме того, составитель первой книги и наследник архива Владимир Тарасов говорил о большинстве ее книг, как о текстологически некорректных. И потому возникла необходимость адекватно подготовленного и одновременно широко доступного сборника. 

Если говорить о культурных потребностях нашего времени, то «возвращение» Горенко могло бы привлечь внимание к ряду проблем современности. Например, к актуальной сегодня теме «детей безвременья», поколения 90-х, потерявших всесоюзную родину и не нашедших себя нигде. Наконец, есть причина научная: важность воссоздания полной картины литературы 1990-2010 гг., называния ее имен, недополучивших внимания исследователей в силу трудностей той эпохи. По мнению составителя Бориса Кутенкова, фигура Горенко является одновременно знаковой и недооцененной в литпроцессе с точки зрения языка, культурного вклада и поэтического космоса. Чтобы восполнить лакуну, было принято решение издать в литературной серии «Уйти. Остаться. Жить» новую книгу, основанную на единственной не вызывающей нареканий версии наследия Горенко «Успевай смотреть» (2014). Частично ее состав вошел в переработанную и дополненную малоизвестной прозой Горенко «Королевскую шкуру шмеля». По словам Бориса Кутенкова, для него стал основой не хронологический принцип, как в других изданиях, а интуитивное обозначение наиболее характерных и важных для поэтессы стихов, выстраивание внутренней композиции ее поэтической Вселенной. В данном случае составитель отчасти и соавтор общей картины поэтического мира, поскольку книга есть единое целое со своими законами и логикой. Не просто издание всего, что нашлось, своего рода «солянка», а систематизированное и отобранное по качеству творчество – вот главный принцип такого труда. 

шведская датская лодка гуляет во тьме
черная бабочка рядом со мной на стене
знай я носящихся лодок боюсь и огня
бабочек справа и слева и возле меня

жизнь обернулась как слабый исколотый миф
черные бабочки грудью садятся на риф
и как в янтарь неизбежно врастают в коралл
ты не спасешь меня ты это сразу сказал

Если говорить о композиции, сборник открывается темой мрачноватой, абсурдистской, но всё же полудетской игры по имени жизнь. В альтернативной Вселенной внезапно умерли все поэты и начался какой-то апокалипсис с полицией и пожарниками, а лирическая героиня с подружкой прячется от мира под метафизическом «одеялком» Бориса Рыжего. «или, знаешь, пожалуй, останемся дома // говорят, там пожарники и милиция, // я боюсь милиции, // ты боишься пожарников…» Мотив антиутопии, обезумевшего мира повторяется и в последующих текстах. В балладе «Упадок», аллюзивно связанной с Тэффи и Сашей Черным, поочередно распадаются все структуры действительности: «Сосед уж не звонит, а звонит», «Икра и устрицы протухли», «В костер бросают том Гюго», «Мой муж признался умирая // Я пи***ас». Читателю смешно, потому что, как и в традициях ОБЭРИУ и концептуализма, у Горенко глубоко драматическое всегда совмещено с комическим и даже инфантильным, не лишенным, однако, вызова и бунтарского зерна. Наследуя традицию начала ХХ века, когда сходные события (развал Империи) происходили в последний раз, Горенко может быть условно связана и с творчеством Георгия Иванова («Это нас не кусается»). Но стилизационное, пародийное начало у нее постепенно трансформируется в преобладающий лиризм. «Поет и плачет офицер за стенкой // промок воротничок и плачет // Почему же я знаю что он офицер?» Между эпохами сквозистая преграда, как всегда бывает на сломах истории, и поэт обращается к товарищам по несчастью из другого века, не выдумывая ничего нового содержательно, зато трансформируя былую речь. Ностальгия, грезы, воображаемое возвращение эмигранта, так характерные для поэтики первой волны, здесь выливаются в рождение альтернативной полудетской копии мира, существующей по своим законам. «Мы могли бы жить на малой садовой // и деревянный пол непересказуем // я люблю тебя Скажи мне другое слово // недоступное легким деснам и поцелуям».

Трагическое, эскапистское, редуцирующее образ лирической героини, о чем пишет Давыдов в статье «Поэтика последовательного ухода», – лишь одна сторона Горенко. Не только плач и распад, сменяющиеся темой невозможности возвращения в «туда», но и призрачная игра «здесь и сейчас», в том месте, где автор находится, имеет право на жизнь. Владимир Тарасов указывает, что творчество Горенко сложно понять без контекста, знания обстоятельств. Это и так, и не так. Потому что факты о ее заграничной жизни в молодежной коммуне, свободных связях, мечтах об обобществлении собственности и эксцентричных поступках, – как и непосредственные убеждения, намерения, «программа жизни», – отражены в лирике лишь косвенно. Есть поэты, рассказывающие о себе через творчество почти всё, а есть такие, о которых мы даже не предполагаем, какого они пола и где живут. «Чтоб быть современнику ясным», разумеется, лучше связывать текст с реалиями, а не только с протоколами душевной жизни. В этом отношении Горенко скорее скрывает, нежели показывает. Мы не сможем реконструировать из субъективного и даже химерического плана лирики обстоятельства документального бытия более отчетливо. Но и биографическая канва, на мой взгляд, многого не даст для анализа творчества.

я выхожу из провинций моей души
я тотчас вижу сбоку: тело может быть норка птицы
но не летучей а гуляющей и чуть прыгать.
конечно не пестрой.

и таких полезных вещей немало я повстречаю –
домики, послушные травки и другие коряги
по пути к столицам.

Переходя сугубо к поэтике Горенко, ее техническому новаторству, немногочисленные исследователи указывают на нарушение привычного строя речи, попытку преодоления грамматики, сочетание несочетаемых понятий, «темную метафору», восходящую к Мандельштаму. Например: «Шевелящееся сено // Русской речи неродной // Мне приносит голубь мира // Только воду в рукавах // Дайте же кусочек сыра // Выживать на островах». Здесь нет полного разрушения привычного, как у авангардистов, чаще всего сохранена ритмика стиха, хотя бы относительная содержательная логика. Горенко свойственна мелодичность и нежность интонации, то есть жалобный лиризм. Многосмысленность, библейские символы сочетаются с детской игрой, шуткой. Мир – словно бы игрушка Бога-великанчика из мультфильма: Бог Горенко не добрый, но и не злой, он играющий в человечков ребенок. Так же и поэт, малая копия Творца, сочетает в себе разрушительность и нежность, драму и игру, преодоление старого мира и сохранение вечной красоты.