Цитата на случай: "в дни строительства и пожара / ты целуешь меня Держава / твои губы в моей крови". А.А. Вознесенский

10 стихотворений Высоцкого, в которых виден большой поэт

Репутация Владимира Высоцкого как барда, автора и уникального исполнителя своих песен часто мешает его восприятию как поэта. К очередной годовщине рождения Высоцкого Prosodia отобрала и прокомментировала тексты, которые позволяют увидеть и оценить именно поэтический уровень.

Козлов Владимир

фотография Владимира Высоцкого | Просодия

Высоцкий начинал как поэт принципиально многоликий – и он мог таковым и остаться, не претендуя на собственное «я». Но в зрелом творчестве многочисленные линии оказались завязаны в единую, хотя и двоящуюся стилистически сюжетику, в единый образ поэта – не столько стоящего на краю, сколько вживающегося и наделяющего голосом окружающий мир в самых разнообразных его проявлениях.


Уровень поэта определяется уровнем лучших его произведений. Если шедевр есть, он преображает всё остальное творчество, наполняет его тем смыслом, который рвался-рвался – и в полной мере прорвался, возможно, лишь однажды. У Высоцкого он прорвался не однажды. У него есть два десятка стихотворений, которые выиграют в самой конкурентной поэтической борьбе – в силу неповторимости. И ещё десятка три-четыре прекрасных текстов, условно говоря, «низких» жанров – и в плане их специальной сюжетики у Высоцкого здесь вообще не будет конкурентов.


Выбирая десять ключевых текстов поэта, было важно учитывать не только их абсолютный уровень, но и их типические черты. Некоторые тексты, особенно раннего периода, не столь сильны сами по себе, но позволяют увидеть целый пласт художественной работы. И показать поэтический арсенал Высоцкого кажется более важным, чем перечислить, например, удачи в рамках одного и того же жанра.


Когда мы говорим о поющих поэтах, мы часто забываем тот факт, что песня всегда была одним из неизменных жанров, образцы которого можно найти у большинства крупных поэтов. Безусловно, среди них немного исполнителей своих песен, и, пожалуй, никогда до Окуджавы и Высоцкого этот жанр не занимал центрального положения в творчестве поэтов. Благодаря нескольким мощным фигурам жанр, всегда находившийся на периферии в жанровой системе высокой поэзии, в силу своей демократичности и объективного спроса эпохи на неофициальную культуру выдвинулся на некоторое время на первый план. 

0 из 0

1. Блатная романтика – «За меня невеста…» (1963)

Ранний Высоцкий – повально блатной: «Открою Кодекс на любой странице, / И не могу – читаю до конца». Высоцкий пришел в поэзию из царства фольклорной анонимности, в котором не важно, кто автор, – там осуществляются сюжеты, которые раскрывают не индивидуальность – они приобщают к сложившейся среде. Если бы Высоцкий не стал тем явлением, которым он в итоге стал, сегодня, слушая порой его жестокие романсы, только знатоки городского фольклора могли бы назвать их автора. Мы узнали Высоцкого не потому, что он писал хорошие «дворовые», как он их предпочитал называть, песни, а потому, что он сумел выйти за пределы этого жанра, который в результате стал восприниматься как грань широкой актёрской натуры.

Существует целый куст терминов, описывающий примерно одно и то же явление: «городской романс», «жестокий городской романс», «современная баллада», «новая баллада», «мещанская баллада», «блатная песня», «дворовая песня». Город здесь задаёт динамичное и беспощадное пространство случая. Слово «баллада» должно свидетельствовать о наличии рассказчика и некоей истории – всегда трагической или драматической. «Блатная» – жанровая характеристика героя. Андрей Синявский писал о том, что в послевоенный период «народ» исчез, превратившись в «массу» – и именно блатные в этот период воспринимались как сами себе господа, как личности. Пётр Вайль и Александр Генис в книге о шестидесятых пишут, что блатной мир в это время был настолько популярен, что даже герои культового Хемингуэя в переводе на советский язык оказывались ворами.

Ну и, наконец, ещё один элемент жанра – «мещанская». Герои романсов находятся исключительно в плоскости житейского и бытового, а потому абсолютно беззащитны перед несчастьем. В «мещанской» балладе правит случай, произвольный и беспощадный. В этих историях предательств за всё в ответе сами люди – и потому «того, кто раньше с нею был, – / Я повстречаю!», и потому – «Ты не радуйся, змея, – / Скоро выпишут меня – / Отомщу тебе тогда без всяких схем…»

В 1964 году, когда Высоцкий делает свою первую запись, в его арсенале – около сорока блатных песен. Песня «За меня невеста…» входит в их число. Написаны они вполне интеллигентным юношей, закончившим в 1960 году школу-студию МХАТ, но ещё не знавшим ни серьёзных ролей, ни серьёзного к себе отношения. В случае с Высоцким круг «своих», предполагаемый при исполнении под гитару, – совсем не абстракция. В конце пятидесятых, когда он жил на Первой Мещанской и учился, он фактически был членом небольшой коммуны. Сам Высоцкий вспоминал: «Мы собирались вечерами, каждый божий день, и жили так полтора года… я для них писал и никого не стеснялся, это вошло у меня в плоть и кровь. …Я помню, какая у нас была тогда атмосфера: доверие, раскованность, полная свобода, непринуждённость и, самое главное, дружественная атмосфера. Я видел, что моим товарищам нужно, чтобы я им пел… И несмотря на то что прошло так много времени, я всё равно через все эти времена, через все эти залы стараюсь протащить тот настрой, который был у меня тогда». Приведу ещё один очень показательный дневниковый отрывок: «У меня очень много друзей. Меня Бог наградил. <…> И я без них сдохну, это точно. Больше всего боюсь кого-то из них разочаровать. Это-то и держит всё время в нерве и на сцене, и в песнях, и в бахвальстве моём». Это очень важное признание. Высоцкий, в котором мы привыкли видеть первого народного индивидуалиста, был человеком, который сам себя не мог представить в одиночестве. Быть в середине дружественного роя – это для него естественное и искомое состояние, которое по-своему преломляется и в выбранном тексте. Персонаж этого романса, несмотря на то, что сидит в тюрьме, находится в центре общественных отношений: за него отрыдает невеста, друзья отдадут долги, и его сны и волнения лишь про то, как его встретят и те ли песни ему споют.


                    * * *

За меня невеста отрыдает честно,

За меня ребята отдадут долги,

За меня другие отпоют все песни,

И, быть может, выпьют за меня враги.


Не дают мне больше интересных книжек,

И моя гитара – без струны.

И нельзя мне выше, и нельзя мне ниже,

И нельзя мне солнца, и нельзя луны.


Мне нельзя на волю – не имею права,

Можно лишь – от двери до стены.

Мне нельзя налево, мне нельзя направо –

Можно только неба кусок, можно только сны.


Сны – про то, как выйду, как замок мой снимут,

Как мою гитару отдадут.

Кто меня там встретит, как меня обнимут

И какие песни мне споют.

2. Многоголосица советского мира – «Песня о друге» (1966)

Сам поэт говорил, что после прихода на Таганку к Юрию Любимову ему стало неудобно петь свой блатной репертуар – тут требовалось что-то более подходящее к интеллигентному контексту. Научившись говорить голосом человека из уличной среды, Высоцкий начинает пробовать другие голоса. «Штрафные батальоны» были первой попыткой. И дальше пошли друг за другом: «Песня студентов-археологов», «Марш студентов-физиков», «Песня о нейтральной полосе» от имени пограничника, «Песня про снайпера, который через 15 лет после войны спился и сидит в ресторане», «День рождения лейтенанта милиции в ресторане "Берлин"», «Песня завистника», «Песня о сумасшедшем доме» от имени его пациента – это всё 1965 год. Сентиментальный боксёр, конькобежец на короткие дистанции, которого заставили бежать длинную, альпинистский цикл, военный цикл – заказы к спектаклям и кино лишь подстегивали этот репертуар. Будет ещё про йогов, про шахтёров, про запойных пьяниц, футболистов, аквалангистов, лётчиков и самолеты, певцов и микрофоны, ну и, конечно, про разнообразных представителей криминального мира – и всё от первого лица. В результате получалось что-то вроде энциклопедии советской жизни, выраженной в голосах.

У каждого своя галерея цитат из этих песен, в них отлит и передан коллективный советский опыт. Вот он в чистом виде: коллектив шахтёров про заваленного в шахте трудоголика говорит: «По-человечески нам жаль его», но ради спасения не делает ничего. Да и ряд наблюдений типа «орал не с горя – от отупенья» («Милицейский протокол») вскрывают просто тектонические пласты народной психики. Особенность этого рода стихотворений – умение найти героя со своей собственной сюжетикой практически в любой сфере деятельности. Но в лучших вещах этого рода (как например, в «Песне о друге», написанной для фильма об альпинистах «Вертикаль») специфика профессии – лишь способ острее ощутить важность каких-то общечеловеческих ценностей. Именно альпинистский ракурс восприятия позволяет ощутить дружбу как ту ценность, от которой реально зависит жизнь. Думается, именно потому, что Высоцкий умел через профессиональные ценности подчеркнуть общечеловеческие, он был так популярен среди людей самых разных профессий.

Песни «Вертикали» стали первыми песнями Высоцкого, которые прозвучали официально и в его исполнении. И это был совсем другой образ певца и поэта.


Песня о друге

Если друг

               оказался вдруг

И не друг, и не враг,

                               а так;

Если сразу не разберешь,

Плох он или хорош, –


Парня в горы тяни –

                                рискни! –

Не бросай одного

                              его:

Пусть он в связке в одной

                               с тобой –

Там поймешь, кто такой.


Если парень в горах

                                не ах,

Если сразу раскис –

                               и вниз,

Шаг ступил на ледник –

                              и сник,

Оступился – и в крик, –

Значит рядом с тобой –

                             чужой,

Ты его не брани –

                              гони:

Вверх таких не берут

                             и тут

Про таких не поют.


Если ж он не скулил,

                    не ныл,

Пусть он хмур был и зол,

                    но шел,

А когда ты упал

                    со скал,

Он стонал,

                  но держал;


Если шел он с тобой,

                 как в бой,

На вершине стоял – хмельной, –

Значит, как на себя самого,

Положись на него!

3. Страшная баллада – «Охота на волков» (1968)

Когда дело доходит до шедевров Высоцкого, то можно увидеть, что они созданы как будто из тех же элементов. Вот они – написанные дуплетом где-то в начале августа 1968 года «Охота на волков» и «Банька по-белому».

«Охота…» дает образец жанра баллады, как его видел Высоцкий. У Высоцкого она всегда лиризованная – от первого лица, как правило, непосредственно переживающего экзистенциальную ситуацию. В классической балладе эта ситуация связана чаще всего с неким гостем, пересекающим границу между реальностью и инобытием, а иногда прямо – с загробным миром. Встреча с таким пришельцем всегда страшна. Но не у Высоцкого: его пришельцы никогда не страшны, они у него, как правило, – герои комедий, чудаки. У Высоцкого границу между мирами пересекает сам лирический субъект. Это важнейшая его отличительная особенность. Не было бы никакой баллады, если бы волк не вышел за флажки. Вся сюжетика посвящена тому, что волчья идентичность задана – и, согласно сложившейся традиции, в описываемой ситуации герой должен умереть. «Видно, в детстве – слепые щенки – / Мы, волчата, сосали волчицу / И всосали: нельзя за флажки!» У Высоцкого перевёрнута логика жанра: в классической балладе герой оказывается наказан высшими силами за нарушение, отступление от традиции. Здесь же – и всякий раз у Высоцкого – традиция порочна, она несправедлива и жестока, и только выход за её пределы даёт шанс – что зверю, что человеку. Поступок, ломающий традицию, спасителен, но осознание его необходимости приходит только тогда, когда «тот, которому я предназначен, / Улыбнулся – и поднял ружье». Экзистенциальная ситуация даёт ответ на вопрос, что именно «не так», само её возникновение – факт, доказывающий непотребство мироздания в любом его проявлении.

Как только эта лирическая ситуация складывается в чистом виде, становится неважно, от чьего имени написаны стихи. Баллада нашла свою форму. В традиции жанра – именно персонаж, не важно, от первого лица или нет, но при чтении баллады мы понимаем, что автор стоит ступенью выше – он на том уровне, на котором творится этот сюжет. И сам сюжет начинает работать, как большая метафора, которая оказывается современной, не имея ни одной современной детали. Это уже не имеет отношения к «энциклопедии советской жизни» – это поэзия навсегда и для любой эпохи.


Охота на волков

Рвусь из сил – и из всех сухожилий,

Но сегодня – опять как вчера:

Обложили меня, обложили –

Гонят весело на номера!


Из-за елей хлопочут двустволки –

Там охотники прячутся в тень, –

На снегу кувыркаются волки,

Превратившись в живую мишень.


                  Идёт охота на волков, идёт охота –

                  На серых хищников, матёрых и щенков!

                  Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

                  Кровь на снегу – и пятна красные флажков.


Не на равных играют с волками

Егеря – но не дрогнет рука, –

Оградив нам свободу флажками,

Бьют уверенно, наверняка.


Волк не может нарушить традиций, –

Видно, в детстве – слепые щенки –

Мы, волчата, сосали волчицу

И всосали: нельзя за флажки!


                   И вот – охота на волков, идёт охота –

                   На серых хищников, матёрых и щенков!

                   Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

                   Кровь на снегу – и пятна красные флажков.


Наши ноги и челюсти быстры –

Почему же, вожак, – дай ответ –

Мы затравленно мчимся на выстрел

И не пробуем через запрет?!


Волк не может, не должен иначе.

Вот кончается время моё:

Тот, которому я предназначен,

Улыбнулся – и поднял ружьё.


               Идёт охота на волков, идёт охота –

               На серых хищников, матёрых и щенков!

               Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

               Кровь на снегу – и пятна красные флажков.


Я из повиновения вышел –

За флажки, – жажда жизни сильней!

Только – сзади я радостно слышал

Удивлённые крики людей.


Рвусь из сил – и из всех сухожилий,

Но сегодня не так, как вчера:

Обложили меня, обложили –

Но остались ни с чем егеря!


                  Идёт охота на волков, идёт охота –

                  На серых хищников, матёрых и щенков!

                  Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

                  Кровь на снегу – и пятна красные флажков.

4. Историческая элегия – «Банька по-белому» (1968)

«Банька по-белому» в собрании сочинений Высоцкого идет сразу следом за «Охотой на волков». Два шедевра написаны непосредственно друг за другом. Это, однако, очень разные стихотворения. «Банька» задавала другой жанр, который, кажется, у Высоцкого прошёл почти незамеченным, – это идущая от Батюшкова историческая элегия. Эта разновидность элегии наиболее близка балладе, она допускает повествовательные элементы, описания картин прошлого. Но главное, в основе сюжетики здесь – переживание встречи не столько со своим собственным, сколько с историческим, коллективным прошлым. И в этом переживании решается вопрос о преемственности: быть ей или не быть? Высоцкий берёт героя, как будто прямиком вышедшего из его ранней лирики, и разыгрывает драму совершенно иного уровня:


Разомлею я до неприличности, –

Ковш холодной – и всё позади, –

И наколка времён культа личности

Засинеет на левой груди.


Надличное воспоминание настигает героя в момент наибольшей уязвимости. Воспоминание разворачивается в картины ареста, работы на карьерах и лесоповале, где работали, наколов «профиль Сталина». И весь путь был пройден с ним – и с «анфасом» любимой «Маринки».

Финальный жест, когда герой хлещет «березовым веничком / По наследию мрачных времен», выражает весь накал неожиданной для лирического героя внутренней борьбы: неготовность, невозможность расстаться с таким прошлым, каким оно наколото на груди, – и неприятие его. «Протопи!.. / Не топи!.. / Протопи! / Не топи!» здесь равносильно нежеланию знать и думать об этом, но герой всё-таки находит в себе силы. Это стихи пушкинского уровня драматизма. Это конфликт, из которого не выпутаться, совершив поступок.


Банька по-белому

Протопи ты мне баньку, хозяюшка, –

Раскалю я себя, распалю,

На полоке, у самого краюшка,

Я сомненья в себе истреблю.


Разомлею я до неприличности,

Ковш холодной – и все позади, –

И наколка времен культа личности

Засинеет на левой груди.


              Протопи ты мне баньку по-белому, –

              Я от белого свету отвык, –

              Угорю я – и мне, угорелому,

              Пар горячий развяжет язык.


Сколько веры и лесу повалено,

Сколь изведано горя и трасс!

А на левой груди – профиль Сталина,

А на правой – Маринка анфас.


Эх, за веру мою беззаветную

Сколько лет отдыхал я в раю!

Променял я на жизнь беспросветную

Несусветную глупость мою.


               Протопи ты мне баньку по-белому, –

               Я от белого свету отвык, –

               Угорю я – и мне, угорелому,

               Пар горячий развяжет язык.


Вспоминаю, как утречком раненько

Брату крикнуть успел: «Пособи!» –

И меня два красивых охранника

Повезли из Сибири в Сибирь.


А потом на карьере ли, в топи ли,

Наглотавшись слезы и сырца,

Ближе к сердцу кололи мы профили

Чтоб он слышал, как рвутся сердца.


                 Не топи ты мне баньку по-белому –

                 Я от белого свету отвык, –

                 Угорю я – и мне, угорелому,

                 Пар горячий развяжет язык.


Ох, знобит от рассказа дотошного!

Пар мне мысли прогнал от ума.

Из тумана холодного прошлого

Окунаюсь в горячий туман.


Застучали мне мысли под темечком,

Получилось – я зря им клеймен, –

И хлещу я березовым веничком

По наследию мрачных времен.


                   Протопи ты мне баньку по-белому –

                   Чтоб я к белому свету привык, –

                   Угорю я – и мне, угорелому,

                  Пар горячий развяжет язык.


Протопи!...

                       Не топи!..

                                           Протопи!


5. Ролевая элегия на смерть – «Он не вернулся из боя» (1969)

Первые военные песни появляются у Высоцкого в 1964 году: «Штрафные батальоны», которая впервые появилась в кино в исполнении Марка Бернеса, «Звезды». Пишутся они прежде всего для постановок и фильмов: «Я родом из детства», «Сыновья уходят в бой». Военная линия протянулась через все творчество Высоцкого, который принадлежал к поколению, которое видело военный и послевоенный быт, но которому не выпало битв – и во многом по этой причине «ребятишкам хотелось под танки» («Баллада о детстве»). Стихотворение «Он не вернулся из боя» стало классикой элегии на смерть, написанной, правда, как это часто бывает у Высоцкого, от лица ролевого персонажа. Смерть становится в такой элегии последним поводом для встречи с человеком, которого больше нет. Это ситуация, в которой другой появляется, заставляет что-то понять о себе, вызывает неизбежного ощущение, что при жизни не договорили. И главным событием здесь становится не столько смерть, сколько событие посмертной встречи: «Вдруг заметил я – нас было двое». И эффект от этого посмертного понимания оказывается столь сильным, что герой разделяет с погибшим и саму смерть.



Он не вернулся из боя


Почему всё не так? Вроде – всё как всегда:

То же небо – опять голубое,

Тот же лес, тот же воздух и та же вода…

Только он не вернулся из боя.


Мне теперь не понять, кто же прав был из нас

В наших спорах без сна и покоя.

Мне не стало хватать его только сейчас –

Когда он не вернулся из боя.


Он молчал невпопад и не в такт подпевал,

Он всегда говорил про другое,

Он мне спать не давал, он с восходом вставал, –

А вчера не вернулся из боя.


То, что пусто теперь, – не про то разговор:

Вдруг заметил я – нас было двое…

Для меня – будто ветром задуло костёр,

Когда он не вернулся из боя.


Нынче вырвалось, будто из плена, весна.

По ошибке окликнул его я:

«Друг, оставь покурить!» – а в ответ – тишина…

Он вчера не вернулся из боя.


Наши мёртвые нас не оставят в беде,

Наши павшие – как часовые…

Отражается небо в лесу, как в воде, –

И деревья стоят голубые.


Нам и места в землянке хватало вполне,

Нам и время текло – для обоих…

Всё теперь – одному, – только кажется мне,

Это я не вернулся из боя.

6. Элегия на краю – «Кони привередливые» (1972)

Нельзя, конечно, пройти и мимо «Коней привередливых» – возможно, одной из самых узнаваемых песен Высоцкого. Несмотря на цыганский мотив, вся картина стихотворения помещена в условные пространство и время: мы знаем о них только то, что времени может не хватить, чтобы допеть, а пространство представлено прежде всего краем, за которым смерть. То, что происходит с героем, нельзя описать иначе, как переживание своего порогового состояния. Причём пересечение порога, похоже, не сулит облегчения: «так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?» Элегия этого типа занимается переживанием во всех его тонкостях и парадоксах: он описан ещё на примерах Баратынского и Пушкина и имеет собственное наименование – аналитическая элегия. Видно, что её лирический сюжет близок у Высоцкого к балладному – просто от него взята лишь ситуация, которая развивается только эмоционально, внутренне. Ну и, конечно, фирменный ход Высоцкого – доведение ситуации до крайнего эмоционального и экзистенциального напряжения. Герой на краю – это, по большому счету, и есть главный герой Высоцкого. И мы так привыкли к подкрепляемой голосом логике этого накала, что уже не различаем выпадающих из нее деталей. Разве не удивительно, что герой, который кричит коням, чтобы они несли его «чуть помедленнее», который буквально не успевает «допеть», в следующей строке планирует мирно попоить лошадок. Где, хочется спросить, – на краю? Но это мелочи, которые энергия песни перемалывает. В этом же жанре написаны и «Песня конченого человека» (1971), и замечательное «Белое безмолвие» (1972), и великолепные по своей сжатости и сложности «Купола» (1975). Всё это уже обречено остаться классикой.


Кони привередливые


Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю

Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…

Что-то воздуху мне мало – ветер пью, туман глотаю, –

Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!


            Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

            Вы тугую не слушайте плеть!

            Но что-то кони мне попались привередливые –

            И дожить не успел, мне допеть не успеть.


Я коней напою,

                     я куплет допою –

Хоть мгновенье ещё постою

                                   на краю…


Сгину я – меня пушинкой ураган сметёт с ладони,

И в санях меня галопом повлекут по снегу утром, –

Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони,

Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!


                Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

                Не указчики вам кнут и плеть!

                Но что-то кони мне попались привередливые –

                И дожить не успел, мне допеть не успеть.


                Я коней напою,

                                     я куплет допою –

                Хоть мгновенье ещё постою

                                  на краю…


Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий, –

Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!

Или это колокольчик весь зашёлся от рыданий,

Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?!


               Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

               Умоляю вас вскачь не лететь!

                Но что-то кони мне попались привередливые –

               Коль дожить не успел, так хотя бы – допеть!


              Я коней напою,

                                      я куплет допою, –

              Хоть мгновенье ещё постою

                                     на краю…

7. Зрелый новеллистический стиль – «Дорожная история» (1972)

Лирическая новелла, младший брат страшной баллады, – один из главных рабочих жанров Высоцкого. Новелла, в отличие от баллады, работает с самым земным и повседневным материалом. В «Дорожной истории» мы видим потерявшийся в снегах грузовик, в нём два напарника, которые друг другу «больше чем родня». И один из них в экстремальной ситуации угрожающе берется за гаечный ключ. Вот она – балладная точка, в которой должен появляться страх, которая делит время на «до» и «после», заставляет совершать поступок. В этой точке происходит вызывающее страх преображение одного из персонажей. Главный герой – «отпустил», напарник – ушёл. Когда всё кончится, он вернётся – а первый скажет: «А там – опять далёкий рейс, – / Я зла не помню – я опять его возьму!» Тут ещё и нравственный урок великодушия в конце, играющий в данном случае роль характерного для новеллы пуанта. Классическая баллада обязательно предполагала некое моралите. Высоцкий жанром лирической новеллы владел мастерски. При этом с голоса своего персонажа он добавляет в сюжет массу деталей, которые не столь важны для истории, но для понимания характера рассказчика необходимы. Так и здесь: первые две строфы (а в некоторых вариантах текста – и все три), строго говоря, не нужны для понимания того, что произошло, но важны для понимания того, с кем это случилось.


Дорожная история


Я вышел ростом и лицом –

Спасибо матери с отцом, –

С людьми в ладу – не понукал, но помыкал,

Спины не гнул – прямым ходил,

И в ус не дул, и жил как жил,

И голове своей руками помогал…


Бродяжил и пришёл домой

Уже с годами за спиной,

Висят года на мне – ни бросить, ни продать.

Но на начальника попал,

Который бойко вербовал, –

И за Урал машины стал перегонять.


Дорога, а в дороге – МАЗ,

Который по уши увяз,

В кабине – тьма, напарник третий час молчит, –

Хоть бы кричал, аж зло берёт –

Назад пятьсот, пятьсот вперёд,

А он – зубами «Танец с саблями» стучит!


Мы оба знали про маршрут,

Что этот МАЗ на стройках ждут, –

А наше дело – сел, поехал – ночь, полночь…

Ну надо ж так – под Новый год –

Назад пятьсот, пятьсот вперёд, –

Сигналим зря – пурга, и некому помочь!


«Глуши мотор, – он говорит, –

Пусть этот МАЗ огнём горит!»

Мол видишь сам – тут больше нечего ловить.

Мол, видишь сам – кругом пятьсот,

И к ночи точно – занесёт, –

Так заровняет, что не надо хоронить!..


Я отвечаю: «Не канючь!»

А он – за гаечный за ключ

И волком смотрит (он вообще бывает крут), –

А что ему – кругом пятьсот,

И кто кого переживёт,

Тот и докажет, кто был прав, когда припрут!


Он был мне больше чем родня –

Он ел с ладони у меня, –

А тут глядит в глаза – и холодно спине.

А что ему – кругом пятьсот,

И кто там после разберёт,

Что он забыл, кто я ему и кто он мне!


И он ушёл куда-то вбок.

Я отпустил, а сам – прилёг, –

Мне снился сон про наш «весёлый» наворот:

Что будто вновь – кругом пятьсот,

Ищу я выход из ворот, –

Но нет его, есть только вход, и то – не тот.…


…Конец простой: пришел тягач,

И там был трос, и там был врач,

И МАЗ попал, куда положено ему, –

И он пришёл – трясётся весь…

А там – опять далёкий рейс, –

Я зла не помню – я опять его возьму!

8. На грани эпоса – «Баллада о детстве» (1975)

В уже упомянутом жанре исторической элегии, который впервые открылся Высоцкому, когда он писал «Баньку по-белому», написаны и несколько стихотворений, которые сам автор предпочёл снабдить заголовком со словом «баллада»: «Баллада о детстве» (1975), «Баллада о борьбе» (1975). Это лирические монологи о становлении поколений, с этапными картинами прошлого – видимо, повествовательное обращение к ним вызывало у поэта ассоциации с балладой, но нетрудно увидеть, что балладный «страшный» сюжет в этих стихах отсутствует. Зато есть поколенческое «я»: «Все – от нас до почти годовалых – / "Толковищу" вели до кровянки, – / А в подвалах и полуподвалах / Ребятишкам хотелось под танки». Сюжет о преемственности поколений выступает из подробных бытовых картин лишь в нескольких местах, но именно он играет скрепляющую роль, показывая, как неожиданно обернулась преемственность поколений – как «ушли романтики / Из подворотен ворами». А в «Балладе о борьбе» этот сюжет строится вокруг «нужных книжек», которые дают опыт борьбы, ощущение «отцовского меча», первой боли и потери, — и без этого опыта «в жизни ты был / Ни при чём, ни при чём!» В собрании сочинений «Баллада о детстве» занимает более шести страниц, но поэт не соглашался на сокращение текста, когда ее предложили использовать в кинофильме. Мать поэта уверяла, что все персонажи песни – реальные люди. В стихотворении есть странная строчка «нажива  как наркотика», которая кажется ошибкой. Но в послевоенное время слово «наркотик» в разговорной речи было женского рода.


Баллада о детстве


Час зачатья я помню неточно, –

Значит, память моя – однобока, –

Но зачат я был ночью, порочно

И явился на свет не до срока.


Я рождался не в муках, не в злобе, –

Девять месяцев – это не лет!

Первый срок отбывал я в утробе, –

Ничего там хорошего нет.


             Спасибо вам, святители,

             Что плюнули да дунули,

             Что вдруг мои родители

             Зачать меня задумали –


            В те времена укромные,

            Теперь – почти былинные,

            Когда срока огромные

            Брели в этапы длинные.


            Их брали в ночь зачатия,

            А многих – даже ранее, –

            А вот живёт же братия –

            Моя честна компания!


Ходу, думушки резвые, ходу!

Сло́ва, строченьки милые, сло́ва!..

Первый раз получил я свободу

По указу от тридцать восьмого.


Знать бы мне, кто так долго мурыжил, –

Отыгрался бы на подлеце!

Но родился, и жил я, и выжил, –

Дом на Первой Мещанской – в конце.


           Там за стеной, за стеночкою,

           За перегородочкой

           Соседушка с соседочкою

           Баловались водочкой.


            Все жили вровень, скромно так, –

            Система коридорная:

           На тридцать восемь комнаток –

           Всего одна уборная.


          Здесь на зуб зуб не попадал,

          Не грела телогреечка,

          Здесь я доподлинно узнал,

          Почём она – копеечка.


…Не боялась сирены соседка,

И привыкла к ней мать понемногу,

И плевал я – здоровый трёхлетка –

На воздушную эту тревогу!


Да не всё то, что сверху, – от бога, –

И народ «зажигалки» тушил;

И как малая фронту подмога –

Мой песок и дырявый кувшин.


             И било солнце в три луча,

             На чердаке просеяно,

             На Евдоким Кирилыча

             И Гисю Моисеевну.


            Она ему: «Как сыновья?»

            «Да без вести пропавшие!

            Эх, Гиська, мы одна семья –

            Вы тоже пострадавшие!


            Вы тоже – пострадавшие,

            А значит – обрусевшие:

            Мои – без вести павшие,

            Твои – безвинно севшие».


…Я ушёл от пелёнок и сосок,

Поживал – не забыт, не заброшен,

Но дразнили меня: «Недоносок», –

Хоть и был я нормально доношен.


Маскировку пытался срывать я:

Пленных гонят – чего ж мы дрожим?!

Возвращались отцы наши, братья

По домам – по своим да чужим…


                  У тёти Зины кофточка

                  С разводами да змеями, –

                  То у Попова Вовчика

                  Отец пришёл с трофеями.


                  Трофейная Япония,

                  Трофейная Германия…

                  Пришла страна Лимония,

                  Сплошная Чемодания!


                  Взял у отца на станции

                  Погоны, словно цацки, я, –

                  А из эвакуации

                  Толпой валили штатские.


Осмотрелись они, оклемались,

Похмелились – потом протрезвели.

И отплакали те, кто дождались,

Недождавшиеся – отревели.


Стал метро рыть отец Витькин с Генкой, –

Мы спросили – зачем? – он в ответ:

«Коридоры кончаются стенкой,

А тоннели – выводят на свет!»


              Пророчество папашино

              Не слушал Витька с корешем –

              Из коридора нашего

              В тюремный коридор ушёл.


             Ну, он всегда был спорщиком,

             Припрут к стене – откажется…

             Прошёл он коридорчиком –

             И кончил «стенкой», кажется,


             Но у отцов – свои умы,

             А что до нас касательно –

             На жизнь засматривались мы

             Уже самостоятельно.


Все – от нас до почти годовалых –

«Толковищу» вели до кровянки, –

А в подвалах и полуподвалах

Ребятишкам хотелось под танки.


Не досталось им даже по пуле, –

В «ремеслухе» – живи да тужи:

Ни дерзнуть, ни рискнуть, – но рискнули

Из напильников делать ножи.


               Они воткнутся в лёгкие

               От никотина чёрные

               По рукоятки лёгкие

               Трёхцветные наборные…


               Вели дела обменные

               Сопливые острожники –

               На стройке немцы пленные

               На хлеб меняли ножики.


               Сперва играли в «фантики»,

               В «пристенок» с крохоборами, –

               И вот ушли романтики

               Из подворотен ворами.…


…Спекулянтка была номер перший –

Ни соседей, ни бога не труся,

Жизнь закончила миллионершей –

Пересветова тётя Маруся.


У Маруси за стенкой говели,

И она там втихую пила…

А упала она – возле двери, –

Некрасиво так, зло умерла.


              Нажива – как наркотика, –

              Не выдержала этого

              Богатенькая тётенька

              Маруся Пересветова.


              И было всё обыденно:

              Заглянет кто – расстроится.

              Особенно обидело

              Богатство – метростроевца.


              Он дом сломал, а нам сказал:

              «У вас носы не вытерты,

               А я – за что я воевал?!» –

               И разные эпитеты.


…Было время – и были подвалы,

Было дело – и цены снижали,

И текли куда надо каналы,

И в конце куда надо впадали.


Дети бывших старшин да майоров

До ледовых широт поднялись,

Потому что из тех коридоров

Вниз сподручней им было, чем ввысь.


9. Гротеск советской жизни – «Письмо в редакцию… с Канатчиковой дачи» (1977)

Гротеск появляется у Высоцкого очень рано – это что-то вроде мира рыжего клоуна, взгляд которого выхватывает из окружающей среды прежде всего алогизм, абсурд, выпирающие странности. И чем дальше, тем лучше Высоцкий различал в себе этот условный гротескный мир, который предстает в чистом виде на почве научной фантастики («В далёком созвездии Тау Кита» (1966)), сказки о Старике Хоттабыче («Песня-сказка про джинна» (1967)), пушкинских сказок («Лукоморья больше нет» (1967)), плохих и хороших детективов («Пародия на плохой детектив» (1967), «Песня про Джеймса Бонда, агента 007» (1974)), русских народных сказок («Сказка о нечисти», «Сказка о несчастных сказочных персонажах» (1967)).

Зачем это всё? Скажем общо: вымышленный мир позволяет раскрыться советскому обывателю во всей красе. И нет в таких стихах всего того, что привычно мы приписываем всей поэзии Высоцкого – героя на краю. Тут, скорее, работает плоскость не столько экзистенциальная, сколько социальная: в ней происходит столкновение сознаний, ценностных систем. Рабочий, который собирается в заграничную командировку, сталкивается одновременно с сознанием идеолога-инструктора, с собирательным образом неведомой заграницы, с собственной женой. Высоцкий устраивает балаган для всех этих хара́ктерных, как говорят театралы, персонажей. Они все смешны, а ещё смешнее становится, когда встречаются друг с другом. А когда он начинает по косточкам разбирать Лукоморье, то выясняется, что никакого Лукоморья больше нет. Нет никакого общества, карнавальный юмористический хаос на деле выражает иррациональное, часто выходящее на первый план без всякой подготовки ощущение, прямо и доходчиво отлитое в «Моей цыганской» (1967–1968): «Всё не так, ребята!» Это ощущение остается и от «Письма в редакцию…»: несмотря на то, что оно написано как бы от лица сумасшедших, ощущение, однако, остается такое, что они в этом мире единственные нормальные люди – ибо в телевизоре еще большее безумие.

С другой стороны, мы видим здесь столкновения народного обывательского сознания и мира глазами «кандидатов в доктора». Высоцкий любит их сталкивать, смеясь одновременно и над отрывом одних от народа и над недалекостью собственно народа: он делал это, например, в «Товарищах ученых». Примечательно, что здесь роль обывателей досталась коллективу как бы сумасшедших. Они живут в режимном помещении, срывая, по всем признакам, процесс лечения, они приноровились к быту дурдома – и только тайна Бермудского треугольника лишает их покоя. В лице этой тайны они столкнулись с реальной жизнью, которой у них нет.


Письмо в редакцию телевизионной передачи «Очевидное – невероятное» из сумасшедшего дома  с Канатчиковой дачи


Дорогая передача!

Во субботу, чуть не плача,

Вся Канатчикова дача

               К телевизору рвалась, –

Вместо чтоб поесть, помыться,

Там это, уколоться и забыться,

Вся безумная больница

              У экранов собралась.


Говорил, ломая руки,

Краснобай и баламут

Про бессилие науки

Перед тайною Бермуд.

Все мозги разбил на части,

Все извилины заплёл –

И канатчиковы власти

Колют нам второй укол.


Уважаемый редактор!

Может, лучше – про реактор?

Там, про любимый лунный трактор?!

            Ведь нельзя же! – год подряд

То тарелками пугают –

Дескать, подлые, летают;

То у вас собаки лают,

           То руины – говорят!


Мы кой в чём поднаторели:

Мы тарелки бьём весь год –

Мы на них уже собаку съели, –

Если повар нам не врёт.

А медикаментов груды –

В унитаз, кто не дурак.

Это жизнь! И вдруг – Бермуды!

Вот те раз! Нельзя же так!


Мы не сделали скандала –

Нам вождя недоставало:

Настоящих буйных мало –

           Вот и нету вожаков.

Но на происки и бредни

Сети есть у нас и бредни –

И не испортят нам обедни

          Злые происки врагов!


Это их худые черти

Мутят воду во пруду,

Это всё придумал Черчилль

В восемнадцатом году!

Мы про взрывы, про пожары

Сочиняли ноту ТАСС…

Но примчались санитары –

Зафиксировали нас.


Тех, кто был особо боек,

Прикрутили к спинкам коек –

Бился в пене параноик,

           Как ведьмак на шабаше:

«Развяжите полотенцы,

Иноверы, изуверцы!

Нам бермуторно на сердце

          И бермудно на душе!»


Сорок душ посменно воют,

Раскалились добела, –

Во как сильно беспокоят

Треугольные дела!

Все почти с ума свихнулись –

Даже кто безумен был, –

И тогда главврач Маргулис

Телевизор запретил.


Вон он, змей, в окне маячит –

За спиною штепсель прячет,

Подал знак кому-то – значит

           Фельдшер вырвет провода.

И что ж, нам осталось уколоться, –

И упасть на дно колодца,

И там пропасть, на дне колодца,

            Как в Бермудах, навсегда.


Ну а завтра спросят дети,

Навещая нас с утра:

«Папы, что сказали эти

Кандидаты в доктора?»

Мы откроем нашим чадам

Правду – им не всё равно:

«Удивительное рядом –

Но оно запрещено!»


Вон дантист-надомник Рудик –

У него приёмник «Грундиг»,

Он его ночами крутит –

            Ловит, контра, ФРГ.

Он там был купцом по шмуткам

И подвинулся рассудком, –

И к нам попал в волненье жутком

           С номерочком на ноге.


Прибежал, взволнован крайне, –

Сообщеньем нас потряс,

Будто наш научный лайнер

В треугольнике погряз:

Сгинул, топливо истратив,

Прям распался на куски, –

И двух безумных наших братьев

Подобрали рыбаки.


Те, кто выжил в катаклизме,

Пребывают в пессимизме, –

Их вчера в стеклянной призме

            К нам в больницу привезли, –

И один из них, механик,

Рассказал, сбежав от нянек,

Что Бермудский многогранник –

            Незакрытый пуп Земли.


«Что там было? Как ты спасся?» –

Каждый лез и приставал, –

Но механик только трясся

И чинарики стрелял.

Он то плакал, то смеялся,

То щетинился как ёж, –

Он над нами издевался, –

Сумасшедший – что возьмёшь!


Взвился бывший алкоголик,

Матерщинник и крамольник:

«Надо выпить треугольник!

            На троих его! Даёшь!»

Разошёлся – так и сыпет:

«Треугольник будет выпит! –

Будь он параллелепипед,

            Будь он круг, едрена вошь!»


Больно бьют по нашим душам

«Голоса» за тыщи миль.

Зря «Америку» не глушим,

Зря не давим «Израиль»:

Всей своей враждебной сутью

Подрывают и вредят –

Кормят, поят нас бермутью

Про таинственный квадрат!


Лектора из передачи!

Те, кто так или иначе

Говорят про неудачи

              И нервируют народ!

Нас берите, обречённых, –

Треугольник вас, учёных,

Превратит в умалишённых,

              Ну а нас – наоборот.


Пусть – безумная идея –

Вы не рубайте сгоряча.

Вызывайте нас скорее

Через доку главврача!

С уваженьем… Дата. Подпись.

Отвечайте нам – а то,

Если вы не отзовётесь,

Мы напишем… в «Спортлото»!

10. Почти сатира – «Мы бдительны…» (<1978>)

Третий том поэзии Высоцкого почти весь состоит из стихотворений, которые так и не стали песнями. Эти тексты известны широкому читателю в гораздо меньшей степени. По стихотворениям видно, как Высоцкий, особенность которого в том, что он раскрывается в людях, в персонажах, постепенно разрабатывает и сюжетику своей собственной жизни. Она предстает как реакция на собственную популярность, а потом – как отношения со своим собственным «черным человеком». Однако, знакомясь с этими стихами, неизбежно приходишь к выводу о том, что герои Высоцкому гораздо интереснее, чем он сам: вспомним, что недаром поэт признавался в такой зависимости от друзей – «я без них сдохну». Вычленять «я» Высоцкого из создаваемой им многоголосицы нельзя – оно тут же скукожится до блуждающей точки или «сдохнет», как выразился поэт. Как ни странно, но и по поводу этого качества Высоцкий нашел повод усмехнуться в очередном изображении обывателя: «Свой интерес мы – побоку, ребята, – / На кой нам свой, и что нам делать с ним?» – а потому его волнуют по-настоящему серьезные вопросы: почему не вручают ордена и на месте ли Китай? Это почти сатира. В стихах, которые не стали песнями, Высоцкий, как иногда кажется, гораздо жестче. Но мастерство рассказа о другом его же голосом – это вершина того, что Владимир Семенович сделал в поэзии.


                       * * *

Мы бдительны – мы тайн не разболтаем, –

Они в надёжных жилистых руках,

К тому же этих тайн мы знать не знаем –

Мы умникам секреты доверяем, –

А мы, даст Бог, походим в дураках.


Успехи взвесить – нету разновесов, –

Успехи есть, а разновесов нет, –

Они весомы – и крутых замесов.

А мы стоим на страже интересов,

Границ, успехов, мира и планет.


Вчера отметив запуск агрегата,

Сегодня мы героев похмелим,

Ещё возьмём по полкило на брата…

Свой интерес мы – побоку, ребята, –

На кой нам свой, и что нам делать с ним?


Мы телевизоров напокупали, –

В шесть – по второй глядели про хоккей,

А в семь – по всем Нью-Йорк передавали, –

Я не видал – мы Якова купали, –

Но там у них, наверное, – о’кей!


Хотя волнуюсь – в голове вопросы:

Как негры там? – А тут детей купай, –

Как там с Ливаном? что там у Сомосы?

Ясир здоров ли? каковы прогнозы?

Как с Картером? на месте ли Китай?


«Какие ордена ещё бывают?» –

Послал письмо в программу «Время» я.

Ещё полно, – так что ж их не вручают?!

Мои детишки просто обожают, –

Когда вручают – плачет вся семья.


Читать по теме:

#Переводы
Тайная жизнь Леонарда Коэна

Prosodia представляет переводы двух песен, важных в творчестве канадского поэта: «Сюзанна» и «Моя тайная жизнь».

#Главные фигуры #Мандельштам
10 ключевых стихотворений Осипа Мандельштама с комментариями

В январе 2021 года поэтический мир отмечал 130 лет со дня рождения Осипа Мандельштама. Специально для Prosodia литературовед Ирина Сурат подобрала и снабдила комментариями десять стихотворений, по которым восстанавливается образ поэта и развитие его поэтики.