Александр Францев. Времен закрытый перелом

Чем это интересно

Александр Францев наделен даром сквозь малое видеть главное и порой пугающее, от чего человек имеет обыкновение в слабости отворачиваеться. Францев пишет, избегая поэтических красот, о самом обыденном, простом, всегда имея в виду большее – историю, литературу, страну, эпоху. В самой готовности видеть это большее, измерять полноценность человеческой жизни подключенностью к большим смыслам есть определенная сила духа. Но этим же ракурсом создается драматическая ситуация, в которой человек не соответствует своим собственным представлениям о человеческом. У Францева достаточно мужества, чтобы не избегать этих тем, - как итог, его поэзия необычайно и мучительно рефлексивна. Поэт описывает жизнь «в заботах суетного света», его герой берет «по акции пельменей», но судит эту жизнь с другой позиции, с которой возможно «гудеть на комариной фене, на птичьем идише свистеть». И компромисс, который он видит, никогда никого не устраивает.

 

Справка об Александре Францеве

Александр Викторович Францев родился в 1981 году в поселке под Архангельском. Жил в Петербурге, Республике Коми. Работал кочегаром в котельной, сторожем, грузчиком, разнорабочим на стройке. Печатался в журналах «Звезда», «Новый мир», «Интерпоэзия», «Сибирские огни», «Артикль», «Пироскаф», «Пятая волна», «Плавучий мост» и др. Лауреат премии журнала «Сибирские огни» (2019). Живет в Архангельске.

 

***

в том городе я помню страшный дом

в нем комнату с вещами в коридоре

и зеркало в углу с чужим лицом

наученное нежности и боли

 

на кухне принималась течь вода

когда смочив помятое хлебало

я шел во двор где лампочка едва

вспотевший полумрак одолевала

 

потом переставало быть темно

мир делался простым и некрасивым

и день вставал как серое пятно

хозяйственным застиранное мылом

 

* * *

Вот человек. Ему за сорок.

Он не десантник, не морпех.

Он думал – век его недолог,

но всё же жаловаться грех.

 

Он взял по акции пельменей...

Ему не суждено уметь

гудеть на комариной фене,

на птичьем идише свистеть.

 

Вон ель шумит, как неродная.

Спроси её – о чем она?

Заемный прах земле должая,

он здесь не понял ни хрена.

 

Медведки, муравьи и мыши,

ужели братья нам они?

Таких, как мы, здесь нет, и выше

мы тоже, кажется, одни.

 

Кому ж теперь строчить телегу

о тяжком бремени в веках?

Куда как трудно человеку

с пустой вселенной на руках.

 

Зачтутся ли ещё – кто знает –

благие помыслы ему?

И вот он бабку убивает

и топит в озере Му-Му.

 

А мог бы френдиться с совою,

с коровкой божией дружить,

но он с утра с самим собою

не догадается как быть.

 

Закладывает, то и дело,

за воротник к пяти часам,

таская мыслящее тело

по безнадёжным адресам.

 

Постромки рвёт к концу недели,

лажает в рифму без конца,

и прячет, чтоб не разглядели,

черты необщего лица.

 

 

* * *

давай от старости умрем

с тоскою пополам

ее трехкомнатный объем

придется впору нам

настольной жизни теплый чай -

хоть целый век в нее играй

и хлебом не корми

но лишь по вкусу добавляй

варенье на крови

 

пускай все порастет быльем

пусть ноет круглый год

времен закрытый перелом

на сотню лет вперед -

в панельной таре для бытья

соития и пития

мы время проведем

накатим как душа велит

за наш державный аппетит

за разоренный дом

за человечину в борще

без хлеба и за то

что с нас не спросится вообще

на свете ни за что

 

 

***

А что если

Иван Ильич

всякий раз умирает заново,

когда мы открываем

книгу Толстого?

 

Мучается,

ходит под себя

на глазах у целого мира,

в переводе на все языки планеты.

 

«Перестаньте читать!

Оставьте меня в покое…

Дайте мне умереть... » –

вот уж который век

просит неизвестно кого.

 

Но смерти нет.

Раз за разом

книга открывается,

словно крышка гроба.

 

– Вставай, Иван Ильич, пора умирать! –

 

толпится у постели прогрессивное человечество:

обозреватели «Вестника Европы»,

религиозные философы,

нигилисты в поддевках,

студенты в пенсне,

выпускницы Смольного Института.

 

Кто-то страшный,

с огромной бородой,

смотрит в лицо ночами.

Этот – ужасней всех.

 

Нет,

никогда не прекратится

сизифов труд умирания.

 

И лежит Иван Ильич,

отвернувшись

к мертвой стене,

завидуя

давно забытым героям

произведений советских классиков,

которых никто никогда не потревожит

под мертвыми обложками,

на пыльных полках

районной библиотеки.

 

 

***

я жить пытался по-английски

я был носитель чепухи

паленые запасы виски

растрачивал на скверные стихи

 

ко мне, случалось, приходили тети

но я не помнил никого

 

смотрел в окно, не ошибаясь в счете

стол накрывал на одного

 

пускай недолго – думал – но побуду

потом умру не весь

 

я вышел вон и не помыл посуду

я не был счастлив здесь

 

 

* * *

в гнилых краях где ночь не обороть

тьма голодней к концу недели

уже луны отрезанный ломоть

в сырой провинции доели

 

всё не поймёшь черно не то серо

и дождь со снегом то и дело

здесь магазина страшное нутро

всем содержимым наболело

 

в его одном-единственном окне

дежурный свет всю ночь скучает

с ним или без — в каком мы все говне

давно никто не замечает

 

банкуй бензапирен да альдегид

сгущайся темнота — друг молодёжи

где только дым отравленный стоит

как штатный понятой в прихожей

 

 

***

                            «Сквозь ненастный зимний денёк..»

                                                                 В. Ходасевич

Ненастный денёк остывает.

Платанов чернеют верхи.

Корнет Оболенский валяет

о взятии Крыма стихи.

 

С годами капризней камены,

сырой непригляднее двор.

Изгнания косные стены

не стали роднее с тех пор.

 

Дадут в «Современных Записках»

аванс, или нет – всё равно.

Не этим в трущобах парижских

корнет озабочен давно.

 

Он думает: помнишь былое,

Голицын? в вазонах «Клико»,

а паче – Карсавину в «Хлое»,

и белых ночей молоко.

 

Нарциссы в петлицах некстати

на память приходят, поди?

Но раз уж в «Гудке» на зарплате –

семь футов под килем, гуди!

 

Прилежней гори за работой.

Глядишь, и «забудут» вину.

Ещё не подписан Ягодой

ваш ордер, поручик? ну-ну.

 

А впрочем, и здесь не малина:

над мелкой поживой дрожать.

Следить, не похвалит ли Зина

при случае, старая б...дь.

 

Но знаешь, – от нас не убудет.

В карманах шаром покати.

Глядишь, и в рассрочку полюбит

потрепанный ангел Кати.

 

И грош рифмоплетством не нажит

в забвении пасмурных лет.

В чëм Крым отдавал, в том и ляжет

в парижскую землю корнет.

 

Недорого и неглубоко,

зароют его как-нибудь,

и томик потрёпанный Блока

положат страдальцу на грудь.