Александр Правиков. Луковка для общего супа

Что в этом интересного

У Александра Правикова в 2024 году вышла книга «Бульдог судьбы», но стихи, вошедшие в эту подборку, — уже то, что написано после книги. Хорошо сейчас пишется Правикову, поэт явно на подъеме. Стихи эти удивляют редкой сегодня смелостью в переживании современности, в неприятии шаблонных ответов на главные вопросы, которые современность предлагает. Но развенчивая, поэт всегда докапывается до того уровня феномена, на котором ощущается кровная с ним связь. Отсюда и образ луковки для общего супа. Он судит не как непричастный — и в этом ценность. Чего бы стоила отповедь религиозным шаблонам, если бы они не исходили от явного носителя религиозного сознания? Но Правиков главные высокие мысли прячет в сниженных формах, это его фирменная небрежная манера — не позволять себе пьедестала, даже стилистического.

Справка об Александре Правикове

Александр Анатольевич Правиков родился в 1974 году в Москве. Учился в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете и в Литературном институте им. А. М. Горького. Автор книги стихов «Внутри картины» (М., 2013), «Бульдог судьбы» (М., 2024). Работает в маркетинговом агентстве. Дважды входил в шорт-лист Волошинского конкурса. Публиковал стихи и рецензии в «Интерпоэзии», «Homo Legens», «Новой Юности», «Знамени», «НГ-Ex libris», в интернет-изданиях Topos.ru, «45 параллель» и др. Живет в городе Химки. Предыдущая публикация Александра вышла в Prosodia в 2023 году.

***

Какой нам, Господи, Страшный суд?

И так уже страшно.

Обнять больных безумцев и плакать

Над скрюченными-перекалеченными,

Над патриотами и над либералами,

Над перспективами и трендами

И над истово верующими

Во все это.

Какой уже суд, какое царство?

Православие торжествует

Над умом, честью и совестью.

Заткнись, ангельская труба.

Играй, божеская жалейка.

Я крыса без задних лап,

Ползущая на звук,

Лежащая в сторону жалости.

***

Да что ж вы все умираете,

Да что ж вы все уезжаете,

Да что ж вы все вырастаете...

А впрочем, я сам хорош.

Я знаю, что будет новое,

Что нам обещано светлое,

Но я-то и стар, и темен,

А можно мне всё назад.

Брюзжание насекомое

В оставленном заколоченном.

Оно не хочет на улицу,

А хочет, чтобы как было всё,

Ему никак не помочь.

Какая за окнами ночь —

как будто цветущий сад

Шевелится кистьями, гроздьями.

Как будто огромных стад

По каменным склонам россыпи.

Кости встают из загробных

Ям. И снова потом в них

Поселяется дух.

Стало быть, есть садовник?

Стало быть, есть пастух?

В сумраке в доме заброшенном

Только смотреть в окно.

Выходи по-хорошему,

Вытащат все равно

На бесконечный кросс

От января к январю

В ожидании лета.

Кто говорит то, что я говорю?

Это хороший вопрос,

Не порти его ответом.

Мандельштам в Москве

Так хороша в тридцатые Москва —

Веселая, крылатая, стальная,

Что даже он, опомнившись едва,

И все на самом деле понимая…

А что, когда и эти мотыльки

В их жалком и сверкающем полете

Холмам всечеловеческим близки,

Которые вспахал Буонаротти?

И это мельтешение людей,

И беспричинно солнечное утро,

И окуляры мокрых площадей

В футлярах из халвы и перламутра

Стесняют сердце и волнуют кровь.

А к вечеру сгущается в омегу

И копится в раструбах рупоров

Железное гомеровское небо.

***

Сколько можно стихов, но и об этом стихами.

Они назначили мне полмира врагами.

Когда они собираются в храме,

То говорят: «Боже мой», «Бога ради»,

Как будто Бог у них на окладе

Или в кармане, или ручной.

И это духовность? А похоже на гной.

Они вещают о священном долге,

Как будто они – сам рассвет на Волге,

Как будто они – сам генсек на «Волге».

Управляют людьми как играют в настолки.

На место тех, кто сел или успел уехать,

Всякого разного повылезало

И сыплют, сыплют слова, как перхоть.

И это любовь? А шипит как сало.

Кругом они, куда ни оглянись —

Те, кто давно все понял про смерть и про жизнь.

Особенно про чужие жизни и смерти.

А вы тут не вякайте, просто верьте.

Хотя если в столбик умеешь, давай слабай на,

Слабак, для героев меча и комбайна

Нормальными словами, не понял, что ли,

о Боге и батяне, о коне и о поле,

О священной жертве, в которую приносят живых.

Нет, лучше уж домолчаться, как завещала Мария Петровых,

Как черный снег накануне мая —

Пройдет Страстная, наступит Святая.

Добро победит, но вряд ли я его узнаю,

Если увижу/когда увижу.

Оно меня поднесет поближе

К огромному глазу: «А кто у нас это?

Хроноп-фитюлька в маске поэта,  

Столичный болтун, чемпион нытья?»

И что я скажу? «Ну да, это я».

Дробясь и тая в небесном зрачке,

Чувствуя себя максимально легко и глупо.

И, боюсь ошибиться, но кажется, в левой руке —

Луковка для общего супа.

***

На лужах корчатся очки,

Каштан сжимает кулачки,

Каштанки бегают кругами

И небо чистое почти.

Весна немыслимо улет

И солнце весело орет.

Наверное, впервые в жизни

Я не хочу смотреть вперед.

Привет-привет, мой этот свет,

Привычный лёт сыпучих лет.

Ответ на этот мир безумный —

Пожалуй, нет.

Но все же да.

***

Здесь, где каждому все ясно,

Я один Незнайка, что ли?

Я один хочу смеяться

На уроках в этой школе?

Только гляньте, как сурово

На «Духовные основы…»

Маршируют «А» и «Б».

Эти глупости не новы,

Эта песня так себе,

Эта вонь во все проникла,

Словно дым от сигарет.

Дотянуть бы до каникул

И забыть про этот бред.

Там, за пыльной занавеской,

Замордованной доской,

Дурью взрослой, дурью детской

Есть и воля, и покой.

Там оценок не бывает,

Вместо формы там дыра.

То, за что здесь убивают,

Там не весит ни пера.

***

Из окна автобуса посмотрел

Под поп-рок-побрякиванье в ушах

И увидел улицу, дальше сквер,

А по скверу кто-то кой-как бежал.

Идеально в ритм за стопой стопа

Он укладывал выдохи и прыжки,

Без понятия, что в мой плейлист попал,

А тем паче в эти как бы стишки.

Полминуты, вряд ли дольше. Потом

Заиграло новое. Он пропал.

Я пошел к метро, сознавая, что

Идеально в чей-то плейлист попал.

И я понял, что это значит, что…

Я представил, что, вероятно, мы…

Продолжение — за чем-то вроде штор,

Мутных стекол, дыма, слепящей тьмы.

Это танец, танец – часы, года,

Спотыкаясь, каясь, летя в трубу.

Смысл есть, он там. А точней, та-дам,

Тарарам-пам-пам, ду-би-ду-би-ду.