Алексей Черников. Сны сбываются в этой стране

Чем это интересно

 

У Алексея Черникова как поэта очень молодого прекрасные данные – в этих стихах есть баланс лиричности, музыкальности, литературности, техничности, достаточно сложного образного мышления, не переходящего в «темноту». Есть и некоторая вызывающая роль поэта, несколько старомодная для культуры, но в ней читается юная вера в силу поэзии. Есть некая позиция принципиального детства, дающего необходимый поэзии ракурс взгляда, скользящего над миром. Есть умение вбирать реалии современности, не теряя своего лиризма. Алексей Черников к 22 годам достиг хорошей профессиональной формы как поэт - этот момент стоит зафиксировать, поскольку ранее о поэзии Черникова это сказать было трудно. Но дальше, видимо, будет самое интересное, потому что в мир таки придется погрузиться. Дальше всё будет определять понимание, зачем это всё, поскольку легкий старт – то еще испытание.

 

Справка об авторе

 

Алексей Черников родился в Архангельске в 2003 году. Был исключен из старшего класса школы. Поступил в Литинститут им. Горького, но сразу же был отчислен. Работает журналистом в издании «Сноб», сотрудничает с порталом «Горький». Публиковался в изданиях «Prosodia», «Кварта», «НАТЕ», «Пироскаф», «Полутона», «Прочтение», «Урал», «Юность» и др.. Живет в Москве.

 

 

ИГРУШКИ

 

Ты моргнул – и комната другая:

дождь пошёл – внутри, а не снаружи.

Ванна набирается до края.

Слышно огнестрельное оружие.

И кругами на воде, нечётко

детство проступает. И опять

настоящим пистолет-трещотка

станет, если вздумаешь стрелять.

 

Мишке надоело притворяться

неживым. Сломалась пирамидка.

У солдатиков глаза искрятся.

(У тебя последняя попытка

к бегству: на курок положен палец,

«тра-та-та» – и остановлен страх.)

Кубики рассыпались. Остались

мячики кровавые в глазах.

 

В зеркале сгущается пространство – 

и летит, мелькая, как в воронку,

мир игрушек, жуткая пластмасса.

Всё исчезло. Чем играть ребёнку?

«Мама!» – говорит твоя невеста – 

кукла. И качает головой.

Кто сказал, что ей неинтересно

было бы теперь играть тобой?

 

Обнялись, стащил с неё обноски – 

как в теплице детства, чёрной розой

стыд и ужас распустились в мозге.

Ничего. Моргнёшь – и станешь взрослый. 

Кто тут настоящий? Кто – игрушка?

Комната сужается. В просвет

зазеркальный старая подружка

тянет мне оживший пистолет.

РОМАНС

Не засыпай, не засыпай, ещё не срок,

ещё в часах твоих шумит цветной песок, 

ещё без четверти, ещё с календарей

твой двадцать первый не сошёл апрель. 

 

Признайся в жалости к себе и нелюбви,

пускай из памяти твоей, как воробьи,

кошмары вырвутся туманной стайкой ввысь.

Ещё ты юноша – заплачь, не устыдись.

 

Ты, не умеющий копить и тратить дни,

с прямой спиной нести себя в толпе, –

всю эту молодость свою не отчеркни,

она на год ещё, на год придёт к тебе 

в апреле будущем, наутро, в двадцать два, –

так уезжай, так уезжай, хоть навсегда.

 

В Сибирь серебряную, в красную Москву

катись по родине, не думай ни о ком,

катись к высокому, как солнце, шутовству,

следи за временем, пространством, языком.

 

Не повторяй за голосом чужим,

не повзрослей, бродячий херувим.

 

 

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

 

За Уралом, где бабочки белые спят,

превращённые в снег на коврах из песка,

замирает летящий над кладбищем сад

и крылатых деревьев войска.

 

Древесина желтеет, и город гниёт,

и сама ты от сырости еле жива,

и на окнах с утра заплетается лёд

в кружева, кружева, кружева.

 

И гуляет по чёрной бездомной реке

опрометчивый стрёкот иглы дождевой.

Слышен шёлковый треск на молочном стекле

оробевшего льда под тобой.

 

Острый запах окисленной медной воды

распускается. Что-то идёт по пятам,

кто-то ходит за нами. Ты видишь следы?

Ничего, я тебя не отдам.

 

Можно будет сбежать, хоть по этому льду,

в виноградную Грецию, в римскую пыль,

в дикий Константинополь – я способ найду,

в лунный Китеж, – зачем нам Сибирь?

 

Но в глазах у тебя всё темнее мороз,

и в метели рассыпалось пламя волос,

и слова запечатал проснувшийся страх 

на твоих пересохших губах.

 

За Уралом, за выцветшим горным хребтом,

до весны разделившим весь мир поперёк,

пусть приснится тебе – лучше прежнего – дом

и оживший внутри мотылёк.

 

Между нами однажды всё станет бело

от таких. А пока в пустоте и огне

спит земля. И пускай всю страну замело, – 

сны сбываются в этой стране.

ВМЕСТО ПРИЗНАНИЯ


О полётах во сне и о мартовском снеге бумажном и тёплом

я тебе простучу пёстрой веткой воды по темнеющим стёклам,

перстеньком нацарапаю сердце на зеркале косо
(половины его – только два отзеркаленных знака вопроса).

 

Мир с тобой не начнёт говорить напрямую, не слушай.

От него лишь намёк остаётся, пещерный эскиз неуклюжий.

 

И в размашистом свитере с горлом высоким, как в облаке чёрном,

ты одна в центре комнаты, как в пузырьке со снотворным,

 

ждёшь чего-то – но выгнутый мартовский воздух, блестящий и долгий,

усыпляет и горло щекочет сиреневой сладкой иголкой.

 

И тревожно звенит водопад хрусталя, проливаемый люстрой,

но тебя я спасу от признаний прямых и недобрых предчувствий,

чтобы вздрогнул густой ледоход и земля расступилась сегодня,

и сквозь город чумной в этом сне ты летела свободно.

 

 

***

Чёрно-белый во Внуково 

самолётик зимой – как в кино, 

и мне нравится звук его, 

если ночь и со мной никого. 

Как из неба ты выбрался,

из такой темноты и пурги? 

От печали и вымысла

человечьих себя береги. 

Если искра сознания 

заведётся в моторах твоих, 

разорится компания 

из-за случаев страховых. 

 

Лучше ночью, обиженный 

на пилотов, без звёзд на спине, 

до утра обездвиженный, 

превращайся в бумажный во сне. 

И бескрылая девушка 

эту душу твою подберёт, 

а подумает: денежка, – 

и расстроится, как развернёт. 

Мимо снега вечернего 

мне запустит в окно в феврале. 

До свидания, Черников, –

так напишет на белом крыле.