Алексей Дьячков. Но стало ясно, что вспыхнул свет

Чем это интересно

Поэзия Алексея Дьячкова интересна умением фиксировать неуловимую подробность жизни, сочетающей несочетаемое. Причем, автор не особенно стремится подняться над этим сгустком жизни, преобразить его в миф или символ. У поэта как бы другая функция – обнажать эту подробность, создавать концентрацию, преумножать этот сгусток, потому что он, в своей противоречивости и нелитературности, и есть средоточие поэзии. 

Справка об авторе

Алексей Владимирович Дьячков родился в 1971 году в Новгороде. Закончил тульский политех, работает инженером-строителем в Туле. Публиковался в журналах «Новый мир», «Арион», «Волга», «Дружба народов», «Урал», «Крещатик» и других. Избранные книги стихов: «Райцентр» (М., 2010), «Государыня рыбка» (М., 2013), «Хлебная площадь» (М., 2021), «Дед и сад» (Ростов-на-Дону, 2024). Предыдущие публикации Алексея Дьячкова вышли в Prosodia в декабре 2022 года и в декабре 2024 года. Книга Дьячкова «Дед и сад» была выпущена Prosodia в серии «Действующие лица», ее можно купить на специальной странице. Живет в деревне Варфоломеево Тульской области.


* * *
В тихий час на гитаре «Кино» бренчал,
Слушал грохот составов и лязг на станции,
Зачарованно в сумерках различал
На сандалиях дырочки перфорации.

Как герань на окне, перестал расти,
О музеях забыл, но увлёкся фотками.
Взял блокнот, и легко получилось сти-
Хотворенье стремительное, короткое.


Практика

Налипала грязь на сапоги,
Сумерки в траве сверкали рельсами.
Небо в дверь, открытую с ноги,
Заводило облако нетрезвое.

Клён хрустел, позвякивал карниз,
Письмами шуршали и открытками.
Заставляла тикать механизм
В медленном сверчке пружинка скрытая.

Между тонких прутьев кулачки,
Плечи и ключицы в тонкой кожице.
Оставляло зарево очки
На столе на память или ножницы.

Выцветший на складках капюшон.
Календарь с зачёркнутыми буднями.
Сигаретой в двух местах прожжён
Тихий час на распорядке внутреннем.

Полки уценённой тишины,
Спущенной за три копейки в розницу.
Врали и хитрили как же мы,
Словно точно знали: с нас не спросится.


Бунырево

Флажок желтеет, и ржавеет лист.
  Подтопленный баркас похож на осень.
  Летит на берег велосипедист
  По хвое и корням гигантских сосен.

Там угли от костра разворошил
  Мальчишка из босяцкого барака.
  Там ждут прилива лебеди из шин,
  С репьём в хвосте ждет рыбака собака.

Там нет тебя. Там сад заросший есть.
  Со штукатуркой дом кирпичный, барский.
  Из мстителей цыган забыл про честь,
  Рвет яблоки и груши без опаски.

Дождется лодку пёс на берегу, 
  Потянет луком сумрак и селёдкой,
  Когда через ступеньку добегу
  К тебе по черной лестнице зелёной.

Там нет тебя. Там есть ты, будешь ты
  Разучивать на фортепьяно доли.
  Как грубы тени пыльные, нежны
  В оставленном гостями коридоре.


* * *
В одном окне деревья, все оттенки
Зеленого, и боги без голов,
В другом пивной ларек. А на простенке
Картина - А. Матисс, Букет цветов.

Усталостью, судьбой, каким везеньем
Забыть боюсь - надеждой, ремеслом
На жесткую скамейку в зал музейный
Меня в разгаре мая занесло.

Вопрос не прозвучал, но стало ясно,
Что вспыхнул свет, замкнуло время круг.
Мгновение, которое боялся
Остановить, остановилось вдруг.

Из детства одиночество вернулось,
Из отрочества - тихие слова
А старость, так похожая на юность,
На улицу под морось позвала.

Рай повернулся к миру новой гранью,
Когда мелькнули в воздухе мальки,
Когда опять задвигались в стакане
В тархуне недопитом пузырьки.


Кумранские стихи

Четвертый день дождь льет без перерыва,
Чернеют грядки туч над головой.
Гигантская чешуйчатая рыба
Пылает между небом и землей.

Потоки вод дома проносят мимо,
Дворцовый купол и моста каркас.
Я знаю, если будет боль терпима,
Я вымолю прощенье за всех нас.

Пока мнёт лес и косит сад на совесть,
Уносит буря будку со двора,
Я тороплюсь провыть, протараторить,
Но забываю нужные слова.

Всё, что на ум теперь приходит: Где же, –
Кричу, – Ты, Всемогущий, Всеблагой?.. –
Вода стеной, но кажется все реже
Гроза грохочет в небе надо мной.

Стихает грубый ливень – потому, что
Со мной не рядом, далеко в горах
Бьет колотушкой в желтый гонг послушник,
И дует в кость берцовую монах.


Памятник

Приведет народная тропа
  Школьника к поэту в бронзе осенью,
  Выше церетелего Петра
  Непокорной головой вознёсся он.

Не ответив на привет-салют,
  На берёз и кленов тряску листиком,
  Это я задумчивый стою,
  Хмурю брови и блистаю лысиной.

Неподвижно слушаю хи-хи,
  Рифму узнаю и ритм, и слово я,
  Слушая знакомые стихи,
  Ставшие припевами попсовыми.

Радуюсь припеку в сентябре,
  Голубю, поэзии ценителю. –
  Подпевает школьник сам себе,
  Музыке из громкоговорителя,

В рифме запинаясь всякий раз,
  Выправляет звук за мною набело –
  Разукрашен он в цветной окрас
  Редкими лучами лета бабьего.


Сивилла

                                         Ш.А.М.

Слышала с детства напевы без голоса,
Видела звезды цветные и полосы,
В воздухе тряску и дрожь на земле.
Странной считалась, рассеянной, тронутой,
Замкнутой, дикой, от мира оторванной.
Что-то плела, пропадая в себе.

Вышло все длинными днями молочными,
Дочку бездетной семье напророчила.
К осени тетка живот понесла.
Выйдя к засохшему озеру засветло,
Ливень накликала в страшную засуху.
Поле взошедшей пшеницы спасла.

С первою кровью отправили в храм ее,
Где восседала на глыбе из мрамора,
Чаще молчала в кругу из огней.
Что-то шептала под нос себе изредка,
Сложное что-то, простое, как истина.
Нам непонятное, ясное ей.

После угроз за нечистое разное,
После упреков в веселье и праздности,
Стали стараться ее избегать.
Вздохов и слез, представлений без зрителя,
Глаз ее черных, глубоких, пронзительных,
Прядей седых или черных опять.

В поле, в саду, посиделками летними
Люди питаются кривдой и сплетнями,
Ищут отгадку, вскрывая печать.
Верою сам я живу, а не слухами.
Думаю поговорить со старухою,
Или решусь, навестив, помолчать.

В храме, пылающем старой настойкою,
Может быть вымолвит: Видела столько я...
Крикнет: Зачем ты пришел? - может быть.
Как отзовется на чудо рассудок мой?
Отзвук дойдет, когда выйду из сумрака:
Думай о смерти, и вспомнишь, как жить!


О

Сколько выпустит птиц отражение,
Если озеро утром дано.
Не имеет задача решения,
Расползается облаком дно.

Растекается берег осинками,
Канарейкой на круглом окне,
Сыроежкой, опенком, резиновым
Сапожком в пожелтевшей траве.

В домотканном размеренном шествии,
В марле леса, пустой на просвет,
Повторяется желтый божественный
Или алый архиповский цвет.

Как индийское лето, как истина,
По тропинке кривой Боже мой
Афанасия сына Никитина
Возвращается эхом домой.