Андрей Фамицкий. Ты не видишь, но он летит

Антология «Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов» издана журналом Prosodia в 2026 году, ее можно заказать на специальной странице.

 

Чем это интересно – и как это связано с неотрадиционализмом

В поэзии Андрея Фамицкого отношения между высшей реальностью и обычной, презренной – всегда напряжены и подвижны, а гармония между ними проскальзывает лишь на миг. Само это двоемирие – черта поэта-неотрадиционалиста, всегда невольно создающего культурную альтернативу реальности. И партия между мирами разыгрывается каждый раз с каким-то новым исходом, суть этой партии можно передать и вопросами о том, как возможна в мире поэзия и что в этом мире, поглощающем индивидуальность, – поэзия, приравненная здесь к подлинности. Вариаций много: поэт оказывается поглощен средой, невозможен в результате существования войны, классика поэзии демонстрирует свое бессилие, поэзия – богатырь с отрубленной головой, а поэт – пародия на само свое звание, но при этом вдруг поэзия обнаруживается в чистом поле, в сфере, недоступной разуму. И не всегда поймешь, по какую сторону сейчас лирический субъект, иногда он плоть от плоти жестокого мира... Конечно, только неотрадиционалиста может так волновать судьба поэзии и язвить неподлинность.

 

Справка об авторе

 

Андрей Олегович Фамицкий родился в 1989 году в Минске. Закончил юридический факультет Белорусского государственного университета. Переводчик с белорусского, английского и французского языков. Стихи публиковались в различных изданиях: «Арион», «Волга», «Дружба народов», «Интерпоэзия», «Новый берег», «Новый мир» и др. Главный редактор литературного портала «Textura», сооснователь издательства «Синяя гора». Автор поэтических книг «Жизнь и ее варианты» (М., 2019), minimorum (2020), «Руины башни из слоновой кости» (М., 2024). Живет в Москве.

 

 

***

начни вводить свои войска

и выводить войска

повсюду здесь печаль-тоска

кому она близка?

 

в окне рассвет-закат-рассвет

не раз не два воспет

но как сказал один поэт

пора оставить след

 

следы ботинок сапогов

на родине снегов

и вот уже не до следов

ни до каких стихов

 

простимся на передовой

осеннею порой

а что стою перед тобой

так это не впервой

 

 

* * *

пока мой город изнывает от

политики, жары, литературы,

пока ещё не кончился завод

у сердца и другой аппаратуры,

 

пока мы говорим друг другу «ты»

и в транспорте отдавливаем ноги,

пока у дня хватает долготы

и времени — у нас — на диалоги,

 

пока добры, безумны, влюблены

и быть свободным позволяет смета,

попробуем ещё и без войны —

а вдруг у нас получится и это.

 

 

***

мы поедем на электричке

не куда-нибудь на кулички,

а куда-нибудь навсегда,

где крапивы полно, клубнички

и колодезная вода.

 

на огромном велосипеде,

из волшебного сна соседи,

будут дети кататься там,

а под вечер склонять к беседе

станут Рильке и Мандельштам.

 

а назавтра мы встанем рано

не с продавленного дивана,

но с отринутого одра —

петь Муслима и Адриано,

пить бессмертие из ведра.

 

здесь подводит черту эпоха,

среди сныти, чертополоха,

прочей солнечной чепухи.

продолжаются тут неплохо

пчёлы, мёд, человек, стихи.

* * *

поможет ли таблетка веронала

от прошлого, где мать тебя роняла?

 

поможет ли затяжка никотина

от старости, где встретит смерть-скотина?

 

поможет ли двойной американо

от поезда разлуки без стоп-крана?

 

поможет ли, что день безгрешно прожит?

и если нет, то что тогда поможет?

 

 

* * *

ни поздний Блок,

ни ранний Мандельштам —

никто не бог

и не поможет нам.

 

а если так,

не лучше муравья

твой Пастернак,

Цветаева твоя.

 

но что за страх

велит за будь здоров

топтать в сердцах

великих муравьёв?

 

 

* * *

за гаражами, где бомжи пьют водку,

и начиналась молодость моя.

ты показала мне себя за сотку

среди металлолома и старья.

 

прошло немного времени, и снова

мы встретились на этом пустыре.

летел снежок на Рождество Христово,

и зябко было горькой детворе.

 

куда меня с тех пор ни заносило —

в поля чудес, чащобы бытия…

я должен был сказать тебе спасибо,

и я пришёл, но не было тебя.

 

 

***

снег в подмосковном Домодедово.

забрёл же я в сии края!

и, пожалев, что не отседова,

подумал: «а откуда я?»

 

оттуда я, где утро вечера

не мудренее, а пьяней.

где вроде хочется, да нечего,

а тут ещё в страстях по ней.

 

оттуда, где выходишь паинькой

под снегопад, как под обстрел.

где знаешь всё о жизни с паникой,

а вот и доктор подоспел.

 

где календарь луны и облака

висит на призрачном гвозде.

где не страна, а что-то около.

где Домодедово — везде.

 

 

***

будешь раздет, разут,

вынут и повезут

и далеко задвинут.

слишком ты был раздут,

слишком твой рот разинут.

 

а за твоей спиной

холод и мрак стеной,

что глубиной манили

мертвенной, костяной,

словно ты жил в могиле.

 

если бы не она,

стройно оголена,

ты бы ушёл отсюда.

это не слабина,

а ко всему остуда.

 

но отвезут в уют,

вколют, вотрут, вольют,

крови возьмут бесплатно.

может быть, не убьют,

а не убьют — и ладно.

 

 

* * *

была дешёвой, стала дорогой,

но тайной, тайной быть не перестала,

а мы уже в нигде одной ногой,

другой ногой коснулись пьедестала.

 

и посерёдке держим эту склянь,

и по селёдке продолжаем страсти.

кого просить: «спаси и устакань»,

когда сорокаградусное в пасти?

 

наступит день (известный поворот),

расслышится гитары переборчик,

и кто-то наши строчки переврёт

и стопочку глотнёт и помидорчик.

 

 

* * *

звонил отец, и я базлал с отцом.

не думаю, чтоб он бухал спецом,

а просто — отчуждение, усталость,

оглох на ухо, и болит нога,

зарплаты не осталось нифига,

а сыну ни за что тогда досталось.

 

достались избиения, детдом,

и он оттуда выбрался с трудом,

поступку было место и проступку,

и вырос он писатель и гордец.

об этом, правда, думал не отец,

а думал я, когда повесил трубку.

 

 

***

сад будет продан, вырублен, сожжён,

какие вечера, какие вишни?!

вот бледный Чехонте вошёл с ножом,

нож для бумаг — но все актёры вышли.

 

жизнь не игра, но больше чем игра,

как ни люби вишнёвое повидло,

а сцены надвигается гора,

за ней ни сада, ничего не видно.

 

один сценарий съел, другой порвал,

а третий взял пилу, на то и ноша...

как всем известно, это был провал,

но все тебя запомнили, Антоша.

 

 

***

строительство водонапорной башни,

скажи им: «Вавилон», — и не поймут.

а я вчера водил с крестьянкой шашни,

но кажется, мне мал её хомут.

 

заметили на сельской дискотеке

мои интеллигентские бока.

вдруг почему-то вспомнились ацтеки,

их жертвенники...

я сказал: «пока».

 

покачивая перьями на шляпе,

духами и туманами дыша,

встречает незнакомка в книжном шкапе.

сто лет прошло, а как ты хороша!

 

 

***

как будто можно отоспаться впрок,

но заставляли злые воспиталки,

да лучше б я не выучил урок

и тихий час талдычил из-под палки.

 

я б не курил по кругу за углом,

не опускал карбид в сырую воду,

и паренька, с которым не знаком,

не звал в побег из школы, на свободу.

 

но запирали двери на замок,

но забирали книгу и фонарик,

я подавлял немыслимый зевок,

а мой дружок мне предлагал чинарик.

 

и вот теперь, в безмерный час ночной,

когда сосчитаны все овцы из считалки,

я отмечаю в книжке записной,

как были правы эти воспиталки...

 

***

а потом прилетает коршун

и выклёвывает глаза.

вот теперь ты заглянешь за.

рот чудовищно перекошен.

 

коршун, коршун, не прилетай,

ничего уже не осталось,

что там билось, бежало, жалось —

стало пищей для ваших стай.

 

запах коршунова крыла,

ад пронзаемой перепонки —

чтоб душа на краю воронки

о спасеньи себе врала.

 

нет, не ужас, и нет, не страх,

это Бог выбирает сети,

я сегодня пребуду в свете,

но не в клювах и не в когтях.

 

что там, солнце моё, блестит,

воздух скрежетом рассекая?

и за кем вырастает стая?

ты не видишь, но он летит.

 

ты не слышишь, но он летит.

 

 

***

батя вернулся с войны

«вольно, — сказал, — пацаны

не для того я вернулся

чтоб вы надули в штаны»

и на меня оглянулся

 

я мастерил самострел

он на меня посмотрел

«значит ещё повоюем?

дай обниму пока цел»

сдобрил скупым поцелуем

 

старой пахнуло землёй

тёмной избой нежилой

чем-то чужим и колючим

«значит характер взрывной?»

и наклонился к онучам

 

«ты не смотри что мертвец

я всё равно твой отец

и никакая кончина

не помешает малец

быть им и это причина»

 

Господи сколько свинца

Ты посылаешь в сердца

смерть есть одно из ремёсел

так умертви мертвеца

он и живой меня бросил

 

 

* * *

как вещи, увозимые на дачу

в последний или предпоследний путь,

я что-то значу, но почти не значу —

потомки разберутся как-нибудь.

 

не от шкатулки антиквариатной,

в ней драгоценных не найдя камней, —

избавятся от тумбы прикроватной

и от меня, лежавшего на ней.

 

нас отвезут за изгородь, и через

мгновение на мой дощатый стол,

который там давно, на новый шелест

слетит с небес очередной щегол.

 

 

* * *

мне осталось несколько урожаев,

как сказал виноградарь, мой старый друг.

в этом возрасте горестный Полежаев,

став поэтом, не смог победить недуг.

 

что поэзия? что-то сродни чахотке,

да и жизнью, как розгами, битый весь.

если рифмы дрянь и слова нечётки,

ты вином чернила уравновесь.

 

виноградных лоз я люблю прапамять,

а ползущие строки лозе сродни:

здесь подрезать, там — подвязать, поправить...

а вино и с истиной не сравни.

 

 

* * *

ни крепкий кофе растворимый

ни русский мат непредставимый

не пробудили ото сна

так и лежит неоспоримый

и голова не отросла

 

он был титан редедя идол

и что он ведал то не выдал

и поплатился головой

а нас оставил делать выбор

меж булавой и булавой

 

вставать из праха не годится

но завела своё зегзица

что мы живём не однова

я тоже силюсь пробудиться

но голова

но голова

 

 

* * *

в этот город въезжал на осляти,

чтоб заметили все.

Пастернаку приветы, а кстати,

как там змеи в овсе?

 

приведите ахматовских сирот,

Гронас, можно сирот.

что за мир — каждый сам себе Ирод,

а все вместе — народ.

 

 

* * *

лишь бы не было войны,

но война была.

мы безмолвствовать вольны,

но война была.

вот отец без рук, без ног,

мать как смерть бела,

говорит: «не плачь, сынок»,

но война была.