Андрей Поляков. Глаза мои больны увидеть, как красиво

Для подборки, вышедшей в антологии, отбирались лучшие стихотворения поэта, написанные им в новом веке. Напомним, что антология «Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов» издана журналом Prosodia в 2026 году, ее можно заказать на специальной странице.

Чем это интересно – и как это связано с неотрадиционализмом

Поэзия Андрея Полякова наполнена духом высокого модернизма, в котором художник не скрывает себя и особенностей своего сознания, открытого таинственному, иррациональному, что в первом же стихотворении подборки остроумно сравнивается с едва уловимой, но тревожащей трансляцией радио «Последняя Европа». Человек, который слышит эти голоса ушедшего, несуществующего мира, лишен покоя, находится где-то рядом с границей безумия, что при этом превращается в повод для самоиронии. Эта неустранимая связь – основа и его драмы, маргинализации в настоящем, и полноты его существования. Этот лирический субъект существует более в пространстве Большого времени культуры, в его случае разнообразном, вечном. Сам этот образ и драматургия его соотнесенности с современными миром, степень погруженности в культуру, как бы отделенную от мира, очень характерны для эстетики неотрадиционализма. Но, пожалуй, ни у кого в современной поэзии трагедия отъединенности, обоснованная «слишком долгим» взглядом «на звезды», не звучит столь пронзительно. 

Справка об авторе

Андрей Геннадиевич Поляков родился в 1968 году в Симферополе. Окончил филологический факультет Симферопольского государственного университета. Работал журналистом, преподавал гуманитарные дисциплины. С начала 1990-х — участник крымско-московской поэтической группы «Полуостров». Книги стихов: «Epistulae ex Ponto» (Черновцы, 1995), «Орфографический минимум» (СПб., 2001), «Для тех, кто спит» (М., 2003), «Китайский десант» (М., 2010), «Эвакуация. Синяя книга» (М., 2022), «Радиостанция “Последняя Европа”. Красная книга» (М., 2022). Стипендиат Фонда Иосифа Бродского (2007). Лауреат премия Андрея Белого (2011), «Русской премии» (2014) и премии Фонда им. Андрея Вознесенского «Парабола» (2014). Стихи переводились на французский, английский, немецкий, итальянский, болгарский и украинский языки. Живет в Симферополе.


***

Бывают странные заботы —
на службе вроде бы стоишь
как вдруг в груди начнёт работу
аполлоническая мышь
И мнится: Греции зловещей
ночная древняя тоска
знакомые преображает вещи
как бы при свете ночника
Но и во сне ты слышишь ропот
менады, пущенной в расход
как будто станция «Последняя Европа»
последние стихи передаёт


***

…или нужно французские книги глотать
и Декарта отцом называть? —

или надо ладони сложить у лица
и забыть про себя, подлеца? —

или нужно молиться и плакать в ночи
и железные грызть калачи? —

или русского Бога по-прежнему нет
и никто не ответит в ответ? —

я не знаю, не знаю, откуда мне знать
я больной, не мешайте мне спать!


Эвакуация

«Звёзды вниз глядели влажными глазами
горькими глазами октября

Провожали в вечность на морском вокзале
бывшего поэта и царя» —

написал и сам не понял: что же
это я такое написал?
Может, на Поплавского похоже
может, не похоже на вокзал

на вокзал, где музыка последняя играет
где последний русский пароход
в дорогую вечность, в золотую уплывает
и меня с собою не берёт


Одиссей помрачённый

Я слышу крики берегов родных…
Что нужно вам? Чего ещё хотите?
Следы возьмите от сапог моих
сожгите прах, а пепел — утопите
Не возвращайте в прошлое свиней
не покушайтесь на свиные рыла:
я одинок, а всех моих друзей
волшебница в животных превратила
Цирцея, укуси меня в плечо
чтоб позабыть, как запекался солью
Сиваш и небо ныло горячо
и целилось в висок свинцовой болью
Цирцея, я не сплю!.. Но снится мне
что я проспал вокзал, меня увозит
Харон с лицом как зеркало в огне:
огонь слепит, а зеркало — морозит
Подруга, я тебя опередил
я сам себя проснуться надоумил
когда с Хароном в тамбуре курил
и говорил, что государь не умер
Цирцея, я усну, а ты не спи
как страх не спит и кровь мою толкает
ведь я уже у Сталина в горсти —
там пахнет мятою — я путаюсь, прости! —
там всё цветёт и бабочка порхает
Там август лев гуляет по холмам —
нежны его державные движенья! —
он кесарь, он показывает там
искусство умиранья и скольженья
Там просто спит деревня-Иванов
а городок-Петрова спит надменно
Там царский рык доносится с холмов
и отравляет кошек постепенно
Цирцея, спи, как спит моя страна
Ты — женщина, что говорить с тобою?
Я не хочу ни женщин, ни вина
Но раз я здесь — я должен стать свиньёю!


***

Мы вернёмся с тобою, Луна, в этот мир
не затем, чтоб светить, а скорей по привычке
по ночам посещать деревянный сортир
и в карманах искать отсыревшие спички

Мы с тобой возвратимся, чтоб наша кровать
перестала летать по небесной России
чтоб опять с перепоя руками дрожать
словно висельник-лист на осенней осине

Мы вернёмся с тобой, дорогая Луна
в мокрый мрак переулков, бараков, заборов
в мир иной, где советская инострана
собирается вновь из ночных разговоров

Поэтический конь с некрасивым лицом
нас ещё донесёт до последнего края —
там на пальце твоём золотое кольцо
на меня зашипит, как змея золотая!


* * *

Глаза мои больны увидеть, как красиво
закат полощется в реке и, присмирев
на чёрном цоколе пятиконечный символ
короткой лапою сжимает Троцкий Лев
но вот: не видно мне Александрии:
нет больше портиков и водомётов нет
нет больше пальм, платанов, кипарисов —
во всём один пятиконечный свет
И статуй не обнять в июне юном
в красивом августе, в слезливом сентябре
ни на ристалище, ни на ступенях храма
всех, с кем любил, как царь, поговорить
о доблестях, о подвигах, о славе
о кораблях на радиоволнах
о лилиях в колхозах Галилеи —
всех, с кем делил стихи, любил вино
и звёзды собирал безбрежной ночью
Чем дальше вы, тем кажетесь белей
тем меньше оставляете мне — снимок
да номер телефона, да e-mail:
все статуи давно в Александрии
а я её не вижу… Но порой
я слышу стук копыт красноречивых:
ко мне кентавр по улице летит —
Ударь, кентавр, лирическим копытом
чтобы асфальт всемирный разломать
чтоб вновь забил источник Иппокрены
чтоб вновь Александрию увидать!


Больной поэт — лишь сновиденье тени

Мои стихи белеют, как руины
как придорожный камень… Но под ним —
фиалками увенчаны Афины
маслиной осенён Ерусалим

Зачем тогда советская погода
с голодным ветром, грязью и дождём
мне видится в любое время года
в одних словах и в воздухе одном?

И чья там тень — совы или ослицы —
мелькает мне в словесной глубине
когда листаю Библию во сне
или Гомера громкие страницы?

О, кто же я: платоник затемнённый? —
горящий, как свеча, христианин? —
не знаю сам!.. Брожу среди руин
своими же словами удивлённый!


* * *

Наверное, звёзды, наверное, снег
наверное, холод и свет
Наверное, в воздухе или во сне
наверное, там, где вас нет

Наверное, я слишком долго смотрел
на звёзды — и стал нелюдим
да так, что душа искрошилась, как мел
а тело поплыло, как дым

Плывёт оно вверх, неизвестно куда
колеблясь чуть-чуть на ходу
Сквозь зыбкое горло сияет звезда
но некому видеть звезду


* * *

                                         Лене

Нет листьев на ветках, а всё шелестит
быласточка в небе летит
и озеро так за холмами блестит
что сердце почти не болит

Я эти стихи для тебя повторю
на сонном осеннем ветру…
Потом сигарету твою докурю
Потом — никогда не умру


* * *

Надо же знать, что со мною случится
что же случится и что приключится
как мне бессонному сердцу помочь
преодолеть эту зимнюю ночь

Как пережить эти звёзды и снеги
эти звенящие крови разбеги
стуки и свисты в ушах и в груди
как мне услышать, что ждёт впереди

Надо надеяться, надо молиться
надо в словесную мышь превратиться
только тогда тихим сердцем уснуть
только тогда-нибудь ты-нибудь будь


Под музыку J. J.

Куда по воздуху перелетает грач
когда по улице сквозит воздушный дворник?..
Пусть дождь закончился, Офелия, не плачь
ведь не четверг сейчас, а вовсе даже вторник

Распалась фенечка... Вчера Екклесиаст
сказал подобное про колесо колодца
за детский плач, сказал, никто, мол, не воздаст
и слово взрослое нигде не отзовётся

Не стану царствовать на белой простыне
но стану нравиться во Сне и на Луне
хоть осень страстная в бюстгальтере багровом

как та Офелия не вспомнит обо мне
ни речью датскою, ни языком хипповым
ни язычком горячим по спине...


О волке

Долго я волком скакал в снегу
чтобы услышать земных полей
скудные толки о ни о ком
тихие зовы родных кровей

Что опрокинулся Водолей
вниз головой, волосами — вверх
слышал я сказки, но я скакал
волком, взбивающим в пену снег

«Не посрами своего хвоста
лап и клыков, серебристый волк», —
мне говорили, и я скакал
долго, а в этом я знаю толк

Мне говорили снега, поля
сказки и звёзды родной страны
рыбное олово февраля
фосфор взрывающейся Луны

Снежные сказки родных полей
слушал я, уши открыв, как смог
зубы оскалив, блестя слюной
грудью взбивая любимый снег

Долго ли, Господи, так скакать
лапы стирая в живую кровь
слушая басни моей земли
песни про родину и любовь?

Долго я, Господи, так скачу
уши открыв и оскалив пасть
долго я кровью за снег плачу
но не хочу наскакаться всласть

Долго я волком скачу в снегу
не откажись от меня теперь —
так я прошу Тебя на бегу
страшный, безумный, но Божий зверь


1968

Женя с Беллой нежно пели
над моею колыбелью
в шестьдесят восьмом году
Звёзды родины краснели
я вопил из колыбели
совершая ерунду

А во Франции Париже
революция была
раздевалась добела
Там студенты, баррикады
сексуальные снаряды
Деррида палил, Фуко...
 
Это было далеко
Это было мне не надо
Сам себе я баррикада
и Фуко, и Деррида...

В мир родилась ерунда
Это я родился в мир —
постмодерна мойдодыр


Подражание Набокову

На фотографии старой, размытой
вижу подробности дачного быта:
             столик, беседку, диван

вижу дорожку… Но что-то таится
возле дорожки, у края клубится
             в свет переходит, в туман

Если б не это — всё было бы скучно
точно, статично, привычно, научно…
             Так — понимаешь с трудом

Папа и мама о чём говорили?
Боги какие-то к дому спешили…
             Что здесь за год, что за дом?

Я не родился здесь… Я ещё где-то
в бликах у края, средь дыма и света
             в завязях судеб и дат

Нет меня в мире, а всё-таки вижу
столик, деревья, беседку и крышу
             вижу вперёд и назад

Стать бы и мне не собою, а всеми
временем стать или, чувствуя время
             теми, кто к дому идёт

Был бы сейчас я туманным, размытым
милым, забытым, чужим, знаменитым
             умер бы наоборот…


Вокзал

                  Александру Барбуху

Над нами Господь шевельнулся
качнулся последний вагон
и снова послышался сердцу
осенней листвы перезвон

Легко подсоветское детство
и юность не знает стыда
а осенью все уезжают —
куда уезжают, куда?

Звездою вокзал озарился
и понял я в страшной судьбе
что нам никуда не уехать —
ни мне, ни ему, ни тебе

Вообще никуда, понимаешь?
Вообще никуда, никогда!
Подземный вокруг Симферополь
подземная светит звезда


По счёту нищеты

Ни сверху облака бескровного
ни свиста русского окрест
ни таракана тошнотворного
ни Ялты — города невест

Мне даже слова не достанется
родного слова моего!
Но что-то тянется и тянется —
и нет светлее ничего…