Астя Гейченко. В будущем полно свободных мест

Чем это интересно

В поэзии Асти Гейченко вся драматургия мира разыгрывается через отношения человека и природы, причем таким образом, что границу между этими субъектами провести иногда сложно. Когда эта граница стирается, мы оказываемся в пространстве идиллического, в котором человеку не обязательно себя выделять из пейзажа, не обязательно противопоставлять ему свой внутренний мир, лучше – расширить свой мир до пространства природы, «в траве сырой нащупав отчество». В то же время современная идиллия как будто понимает чудо подобного совпадения – а потому мотив чуда, близкого, но труднодоступного, проходит красной нитью через подборку. Нужно сказать, что мир идиллии кажется иногда слишком однообразным, а стихи Асти Гейченко явно разнообразны – и ритмически, и драматически. Можно обратить внимание на своеобразные портреты трав – одуванчика и крапивы. В обоих случаях перед изображение перерастает в психологические типажи, а те находят рифмы в истории человечества – и пространство жанра неожиданно размыкается. 

Справка об Асте Гейченко

Анастасия Гейченко (творческий псевдоним — Астя Гейченко) - поэт, редактор, автор песен и исполнитель музыкального проекта «Астя». Окончила Московский государственный университет печати имени Ивана Фёдорова, факультет издательского дела и журналистики. В разные годы работала в книжных издательствах («Дрофа», «ГЭОТАР  Медиа», «АСТ»), в Российской книжной палате (журнал «Библиография»), в редакции Третьяковской галереи. В настоящее время — библиотекарь Химкинской центральной городской библиотеки. В разные годы входила в лонг-листы премий «Мастер», «Лицей», Волошинской премии. Участница Форума молодых писателей (Липки). Публиковалась в различных альманахах. Автор поэтической книги «Стежки» (2018). Живет в Москве.


На пленэре

В полдень пером представляется пыльный тополь.
Замер на камне полоз, а камень тёпел.
Сбоку отрезом ситца кружится поле,
в спицы летит гравийка — всё хорошо и лепо.
Жар обнимал мне плечи, и ветер сватал,
из-под платка, пробивался, вертляв и светел,
точно зверёк пугливый, пушистый локон, —
каждый кусочек тела лучами ласкан.
Чей-то мелькает в речке затылок и круглый локоть.
Скоро стемнеет, птицы начнут аукать.
Травы вплетают в гомон свой детский лепет,
ласточек в небе густо, как в кофте петель.
Сколько же мýки всуе, бывает, мелем. 
Если так много дали, можно ль грустить о малом?
День равнозначен дороге и так же долог.
Чтобы назад — не хватает ни сил, ни денег.
Вечер свалился на землю, как рваный лапоть —
Видно в прорехи созвездия Рак и Лебедь.
Мимо проходит последний автобус, бычист и валок.
Рядом со мной ковыляет, скуля, мой велик.


***

 Воды глубокие
плавно текут.
Боги голубоокие
нежатся на песке.

В осоке репетирует оркестр,
зевок вечерний растекается окрест.
Как в ученических задачках — неизвестных,
так в будущем полно свободных мест.

Мышца сердечная
словно батут.
Но непривычно
идти налегке.

Ещё не разучилась удивляться
и удивляюсь этому — вот так?
И лес — казна, как знаки
— световые пятна.
Я здесь наследница несметного богатства
и не хочу обратно.

В небе есть чайки,
и кто-то — в норе.
Не различаю,
где «мы», где «они».

Плечом к плечу лица не увидать,
шагать в строю — спасибо, не моё.
Средь стрекозиных сёл и птичьих дач
сложу себе кустарное жильё.

Голые ноги,
свежий порез.
Скользкие наги
дремлют в тени.

А может быть, я просто отвердела?
Зато теперь могу идти босой.
Повсюду смерть — естественное дело,
и мне почти не стыдно быть собой.

Люди премудрые —
редкий подвид,
тихо живут,
не встречаясь нигде.

Кора дерев как зеркало морщин.
Где рябь воды — сомнений поволока.
Свобода бедная, глуха и однобока,
твоё мучительно мычанье, помолчим.

Тонко и страшно,
и долго болит.
Божья букашка
сопит на ногте.

Не называя ничего своим,
но чувствуя растущее родство,
в траве сырой нащупав отчество,
я остаюсь на берегу реки,
со мною призраки и ночи огоньки,
и мы дрожим,
от страха и надежды стать другим,
и вместе таем в утреннем,
как дым.


Одуванчик

Одуванчик,
словно мальчик
со смычком
и скрипочкой.
Голова на шее,
как на ниточке.
Что-то там
пиликает,
до ми соль.
Прячься,
мамочка,
скорей
на антресоль.
Полезай
скорее,
папочка,
в шифоньер.
К вам приехал 
с обыском
Гулливер.
Не за то,
что на днях говорили вы,
а за то,
что не вышли 
фамилией.
За горбатый нос,
за седой
одуванчик волос.
Жить на свете боязно,
си соль ре.
Хулиганы бегают
во дворе.
Одному как на свете вырасти
сироте,
против ветра выстоять
в пустоте?
Вот опять поднимается ураган, 
над страной поднимается 
ураган.
Тихо пиликает скрипочка.
Дрожит на столе стакан.


***

За прозрачным берёзовым лесом
зелёный лес,
за зелёным — синий и тёмный лес.
Оттого и не делает бог чудес,
что в его бесподобном мире
всё хорошо и без.
Ну правда,
для чего ремонтировать то что и так исправно,
изобретать кентавра,
нарушать свои же законы,
потому что кто-то кладёт поклоны,
шепчет, беззвучно плачет,
хочет дорожного указателя не иначе,
как немедленно из-под земли.
Услышь её, видите ли,
внемли.
И не чувствует, и не чует
чуда в том, что её врачует
эта смена оттенков леса,
ветерок под лиственничным навесом,
чужая пёса,
подошедшая повилять хвостом.
Никакого чуда не видит в том,
как шершавая туча ползёт над лугом,
как плотнее жмутся дома
друг к другу,
и средь шума ума своего не слышит,

как в предгрозовой тишине
отпадает всё лишнее,
и становится слышным
его присутствие.


***

«Вселенная — это значок Бога»,
говорит мой четырёхлетний сын,
и я подвисаю, как принтер,
поперхнувшийся бумагой.
Значок — значит, символ?
Или брошь на лацкане пиджака?
Он всё время задаёт мне вопросы,
к которым я не готова,
хотя когда-то, до рождения детей,
собиралась написать книгу
«Как отвечать на детские вопросы».
Какого размера Бог?
А наша планета как ноготь Бога
или как родинка на его щеке?
А если Бог везде, то Он есть и в моём пистолете?
И в настоящем пистолете Он тоже есть?
А в таракане есть Бог?
Почему мы тогда Его убиваем?
А Бог сейчас меня слышит?
Он меня слышит всегда?
Даже когда я в туалете?
Зачем идти в церковь,
если Он слышит меня всегда?
А Богу жалко меня, когда ножка болит?
А Бог хотел бы, чтобы людям никогда не было больно?
А Бог хотел бы, чтобы люди никогда 
не старались и не умирали?
После всех этих вопросов,
ни на один из которых
у меня, оказывается,
нет заготовленного ответа,
он начинает прыгать, танцевать,
бегать туда-сюда по комнате,
пока дыхание не собьётся,
а потом подходит
близко-близко
и серьёзно говорит:
«Я только что показал Богу рекламу».


Крапива

Крапива,
ты тоже красива,
строга
и строптива —
не тронь.
Ты Орлеанская дева,
крапива,
в тебе
небесный огонь.
Тебя не приручишь
как розу,
и в ушко не вденешь
серьгу.
Для поцелуя ни разу
не дашь гордо сомкнутых губ.
Бранишь и палишь
без разбора,
язык и горяч,
и остёр.
Всё лето
горит у забора
некошеный
истовый
листвяный 
священного девства
костёр.


***
Аве, август!
Август-диво:
что не яблоко, то слива,
где не дождь, там суховей.
Говорили-говорили,
горевали-горевали —
запах гари
из Сибири
всё сильней.
А повыше —
запах гнили,
тяжесть бремени
ветвей.
Август, слышишь?
Надоело.
Еле терпит,
скоро лопнет
переполненное тело.
Что же делать,
что же делать,
чтобы не было так страшно?
Я кручу педали вело.
Красный-красный
сок на пальцах.
Это важно,
очень важно —
есть, и пить, и просыпаться
каждый день.
Вот ещё совсем немного,
дальше поворот налево,
отцветут полынь и хмель,
догорят сосна и ель,
остаётся продержаться
несколько недель.
А пока что есть дорога,
в дол спускается отлого,
пыль под колесом.
Побыстрей бы этот август ―
аве-август,
август-сон, —
ради бога,
поскорей бы
вышел вон.