Дмитрий Григорьев. Когда я стану Твоей тенью

Чем это интересно

Поэзия Дмитрия Григорьева, как правило, заговаривает очень простым, прозрачным языком повседневности, в которой обязательно обнаруживается сдвиг – в виде вторжения метафизического образа или неожиданного субъекта речи. Дворник, рубящий лед, высекает ломом искру, которая становится звездой, ее свет заходит дома и становится молоком, которое пьет дитя. История кирпича – история того, как некое существо попытались сделать кирпичом, но оно обнаружило собственную волю и обрело имя. Плюшевый медведь, который оказывается способным сохранить свои простые ценности после очевидного увядания мира. Буратино, оживляющий мертвый завод. Гусь, который рассказывает о том, как умер, как его перо пригодилось поэту – и поэт может прикоснуться к тем небесам, на которых пребывает теперь почивший гусь. У Григорьева мы находим целую галерею субъектов, которые не ассоциируются с человеком, но на деле сохраняют и несут в мир человеческое, небесное. Это создает эффект густонаселенного мира, в котором последнее слово принадлежит не человеку.

Справка об авторе

Дмитрий Анатольевич Григорьев родился в 1960 году в Ленинграде. Окончил химический факультет Ленинградского университета. Работал лаборантом, бетонщиком, плотником, мозаичником, художником-оформителем, мойщиком окон, оператором газовой котельной, редактором, копирайтером. До 1990-х публиковался в ленинградском и московском самиздате. Затем — в журналах «Арион», «Воздух», «Дружба Народов», «Звезда», «Крещатик», «Нева», «Новое Литературное Обозрение», «Новый мир», Poesia и др.. Автор более чем двадцати книг стихов и прозы, из недавних – «Крайние люди» (СПб., 2021), «В режиме реального времени» (СПб., 2023), «Принцип легкой руки» (СПб., 2025).  Лауреат премии Н. Заболоцкого (2005) и международного фестиваля «Поэзия без Границ» (2020). Стихотворения и рассказы были переведены на английский, итальянский, польский, французский, немецкий, чешский, сербский, испанский, грузинский, китайский и другие языки.  Живёт в Санкт-Петербурге.

ПРЕДРОЖДЕСТВЕНСКОЕ

Дворник ломом стучит по льду,

высекает звезду,

сгребает лопатой лучи,

и снова как дятел стучит,

дворник, чёрный как ночь,

убирает с дороги снег,

посёлок давно уже спит,

а он всё скребет и стучит.

Дорога уходит во тьму,

но было виденье ему,

что не снег рассыпая, а свет,

он звездой над дорогой встаёт,

свет заходит в сарай и в дом,

свет становится молоком,

что дитя, пробудившись, пьёт,

и на улице тает лёд.

ПОСЛЕДНИЙ БУРАТИНО ВОЗВРАЩАЕТСЯ

И вот он возвращается на завод, где его сделали,

к запаху водки и масляным пятнам,

станки заржавели, ремни порваны, под крышей живут птицы,

никто не возьмёт его обратно.

Только поёт порванная пружина:

ты уже не машина, уже не машина.

И вот он возвращается на завод, где на стене нарисован мелом

график выхода на смену тех, кого уже нет,

он находит в углу ветошь и стирает их этой тряпкой,

а после идёт к рубильнику и включает свет.

Скрипят валы и скрежещет жестянка:

ты уже не болванка, уже не болванка.

Продукция папы Карло, шильдик оторван, клеймо затерто,

последний из буратин, потерявший отца,

встаёт у станка, что казался недавно мёртвым,

и мотыльки золотые летят от его резца.

* * *

Мой друг ушёл на войну

ушёл на войну туда,

где гибнут не шкурки, а души,

мой друг не слышит меня,

да и зачем меня слушать.

Я ловлю его сообщения —

облака, гонимые ветром:

«Они ослепили художника,

вырвали язык поэту,

они оглушили музыканта,

философу вынесли мозг…»

Но когда я спрашиваю, кто «они»,

он пропускает вопрос.

–  Чем тебе помочь? —

кричу я во тьму.

Его голос шумит как прибой:

— Ваши войны лишь тени этой войны,

они придут за тобой,

и тебе выбирать ни к чему

между розой и резедой.

КИРПИЧ РАФАИЛ

Ты не камень, и ты не в стене,

ты просто кирпич,

из красной глины

ты прошел воду,

ты прошел огонь,

тебя грузили на поддон

вместе с другими,

наносили раствор

на спину и грудь,

он входил в поры твоего тела

и твердел,

чтобы тебя скрепить

с братьями твоими,

но ты выбрал иной путь

и вниз со стены полетел.

Ты просишь дать тебе имя,

и я назову тебя – Рафаил.

Ты совсем отбился от рук, Рафаил,

тебя в круг не загнать,

запрещая проезд,

твои братья в стене,

не сойти им

с насиженных мест,

а ты – вольный кирпич, Рафаил,

так лети над землей, Рафаил,

где из этой же красной глины

Старый мастер людей лепил.

* * *

Плюшевый медведь

живёт в лесном доме,

где цветут ландыши

на краю старой воронки.

Где ржавая полевая кухня

завалилась на бок,

темнеет между берёз,

каждую осень

покрывающих её позолотой.

Плюшевый медведь

не знает, что было до и после,

но ждёт, что вернётся Робин,

прибежит его друг поросёнок,

найдутся сова и ослик.

ДИКИЙ ГУСЬ

Меня сбили над осенним полем,

я упал в траву

и она покраснела,

с крылом, полным боли,

взлететь не сумел я.

Меня быстро нашла собака,

принесла охотнику,

он свернул мне шею,

ведь я просто дичь,

и жизнь моя птичья

для него значения не имеет.

Охотник вернулся домой с добычей,

меня съели за милую душу,

моим пухом набили подушку

и выбросили перья.

Но одно из них

поднял поэт,

и пишет о небе, в котором теперь я.

* * *

Шумят слова, но мне милей растения:

трава смеётся, машет клён рукой,

когда я стану Твоей тенью,

усталый путник в ней найдёт покой,

мне радостно, когда поют цикады,

пусть ждёт цикута до утра Сократа,

когда я стану Твоей тенью

меня во мне уже спасать не надо,

На шесть часов расправит время крылья

И полетит, оставив циферблаты,

Развей меня, когда я стану пылью,

Забудь про сладкий запах яда.

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ЗАРИСОВКА

Мимо завода патронного,

мимо Винного городка,

мимо Чухонской деревни,

течёт Смоленка-река.

На берегу под корнями деревьев,

на старом матрасе нищий спит,

он был царем и шёл за звездой,

но после взрыва атолла Бикини,

его прошлое скрыла водой

Смоленка-река.

Блаженная Ксения в красной юбке —

кровь на разорванных облаках,

вчера был шторм, вода ещё высока:

словно киты плывут по воде дома,

мимо старого кладбища,

мимо Винного городка,

мимо Чухонской деревни,

мимо завода патронного…

— И объяли меня воды до самой души, —

во чреве града-кита молится Иона.

Радужные колюшки, колючие рыбки,

непригодны для еды,

но столь же угодны Господу, как и он.

Плакучие ивы у самой воды

вечный кладут поклон…

мимо Чухонской деревни,

мимо завода патронного,

мимо Винного городка

несёт Смоленка-река

лодку со спящим младенцем

в тёмных своих руках.

ВЕРТЕП

Я сделал вертеп из сосновых досок

ящик, похожий на дом с открытой стеной,

заходите, смотрите, я играю для всех, кто попросит,

а хотите — играйте со мной.

В доме два этажа, но их разделить невозможно,

на верхнем: Мария, младенец Христос, Иосиф,

волхвы, пастухи, овцы, коровы, ослик,

все ждут продолжения чуда,

но вот что случается после:

на нижнем царь Ирод убивает невинных младенцев,

ему сносит голову саблей вездесущая смерть,

сюжет повторяется снова и снова —

куда ж мне от этого деться,

ведь я — лишь бродячий актер

и мой дом — этот ящик сосновый,

здесь он — вертеп, в Кракове — шопка

в Минске — батлейка, а в Киеве — снова вертеп,

и пусть куклы мои — дешёвка,

кровь не вино, а хлеб — это просто хлеб,

я иду по дымящей земле из города в город,

ящик гремит костями, да и сам я похож на дым,

пусть меня самого уже не останется скоро,

но под крышей сверкает звезда,

и не меркнет свет этой звезды.