Эдуард Учаров. Живи свободой небольшой

Чем это интересно

 

Стихи Эдуарда Учарова проникнуты духом исторической элегии. Они особенно интересны картинами и атмосферой, связанными с большой историей конкретных мест на карте России. Достаточно посчитать количество топонимов в этой подборке, чтобы оценить способность поэта видеть дух места, чьей особенностью жертвовать нельзя. Причем, автор не стремится рассказывать нам историй о городах, скорее дух истории – это то, что наполняет переживание настоящего, переживания современника. И кажется, что эти материи лирическому субъекту гораздо интереснее, чем он сам.

  

Справка об авторе

 

Эдуард Учаров родился в 1978 году в Казани. Получил филологическое образование в Казанском федеральному университете. Работает руководителем Литературного кафе «КаЛитКа» и поэтической лаборатории «ЛабУч» Центральной библиотеки Казани. Организатор Международного литературного конкурса имени Гавриила Каменева «Хижицы». Публиковался в журналах «Воздух», «Дружба народов», «Звезда», «Нева», «Новая юность», «Современная поэзия», «Юность», «Homo Legens», «Плавучий мост» и др. Лауреат литературной премии имени Максима Горького (2020). Автор пяти поэтических сборников и двух книг прозы. Живет в Казани.

 

 

 

Владимир

 

А не в княжеско-невском ли имени

покопаться, коль шут и не трус?

На задворках Москвы, во Владимире –

нарасхват домонгольская Русь.

 

Вот пшенично-тяжёлыми вязями

шелестя по шершавым углам,

Красно Солнышко бродит над Клязьмою,

проедая всю плешь куполам.

 

И плескает успенская звонница

гулкий зов до заокских краёв,

и в мятущейся светлой бессоннице

штукатурствует снова Рублёв.

 

Встрепенулись князья Долгорукие,

Боголюбские строятся в ряд,

и над городом вместе с хоругвями

Золотые Ворота парят.

 

Но тускнеет Ярило за тучами

и другое глазам навезло:

Мономахом по шапке получено,

сиротеет Большое Гнездо.

 

То ль поляки подлянку устроили,

то ль литовца доносится хруст –

тяжела невесомость истории,

весела постмонгольская грусть.

 

 

Сулак

 

Как двухтомник Аронзона,

зеленит глаза Сулак,

тот и этот – лёд озона

на расплавленных губах,

над оскаленным каньоном:

дуб, встающий на дыбы,

глина, хвоя, птицы, кони,

сердце, небо, гор горбы –

на ночь в пропасть пишут стансы,

в бездну дна желая лечь,

на каскаде гидростанций

вскипятив прямую речь,

взбаламутив говор звона

в незабытом Зубутли –

словно томик Аронзона

бубенцами по груди,

словно книга винограда

вызревает, посмотри,

словно руки водопада

гладят фермы Миатли,

словно славно на цитаты

разливается Чиркей,

где взрываются гранаты

алой сочностью своей,

где двухтомник Аронзона

на расплавленных губах –

за холмами горизонта

мне сулил стихи Сулак.

 

 

Дар небесный

 

Умерший человек становится звездой на небе.

Поэтому Вселенная и расширяется…

Из разговора в автобусе

 

Папа, папа, – что ж ты снишься?

Я тебя почти не знал,

помню лишь, как ты синицей

в мёрзлом марте умирал.

 

Мама, мама, – что ты плачешь?

Ты ведь тоже умерла.

Не ходила больше замуж,

всё сыночка берегла.

 

Вырос я большой, здоровый,

но не смог тебе помочь –

ты опять врачом на «Скорой»

за звездой уходишь в ночь.

 

Этим звёздам очень тесно

каждой ночью надо мной.

Мамы с папой дар небесный –

не вмещает сын земной.

 

 

Казанская табачка*

 

Идёшь после пьянки и грезишь деньгой,
по Тельмана прёшь на «табачку» –
а год непонятен, и город другой
измят на сиреневой пачке.

Здесь искрами пышет лихой Актаныш,
в ночах по звезде прожигая,
с джигитом базарит за трубами крыш
сестричка Юлдуз дорогая.

Нагорный проулок, как проповедь, свят,
но морок отечества тяжек,
вдыхается облака нежного яд
в три тысячи полных затяжек.

Грехи отпускает завод-монастырь,
согласно квартальному плану:
в цеху богомольном цигарку мастырь,
а я вот мастырить не стану!

Стреляя на голос по нескольку штук,
втяну никотиновый ладан,
и так раскалится янтарный мундштук,
что треснет губа стихопадом

и сплюнутся строчки; сюда забредя,
ругнусь недоверчиво матом,
для розжига веры лучину найдя –
Казанскую Божию Матерь.

И выбив опять сто костяшек из ста,
я там, где за куревом лазал,
в софийскую мушку распятья Христа
нацелюсь лазоревым глазом.

 

 

* Казанская табачная фабрика была основана на месте Казанского Богородицкого женского монастыря, который своим возникновением обязан найденной здесь чудотворной иконе Казанской Божьей Матери.

 

 

***

 

Пусть это будет хорошо,

и пусть нехорошо –

живи свободой небольшой,

дыши судьбой большой.

 

В любви порочной костеней,

а в светлой отмокай,

пусть пишет заново о ней

твой пушкин, твой тукай.

 

Пусть будет небо и земля,

и боль, и страх, и смерть.

Пусть будет только строчка для

того, чтобы успеть.

 

Себя научишься прощать,

поймёшь откуда грусть:

мы курим тексты натощак

и пьём их наизусть.